Вот, думаю, была бы у Татьяны Лариной, или Ольги Ильинской, или героини рассказа «Руся», скажем, болезнь Крона или неспецифический язвенный колит (т. н. НЯК) в неизлечимой, но только пролечиваемой форме. Ну, это дело другое; да и то тогда не было элементарного месалазина, что там говорить, даже кортизона… Тогда опять же не завидую я им. В человеке, знаете ли, всего 5 л крови, одна небольшая канистра, так что если его крупно не затормозить, вытечет недели в 2–3. А если затормозить сегодняшними серьезными средствами, то от поэтических героинь Бунина годам к 40 останутся только такие старухи, которые нуждаются в самой настоящей любви: не в «мужской»: мужчина форму любит, пластичность, свивающиеся извивы, но не извивы кишечника; нуждаются они в настоящей любви, то есть любви жертвенной…
А ныне — плати деньги, и перфораций не будет, и толстый кишечник пройдем, как положено, без перфораций, под самым что ни на есть ласковым общим наркозом. В Германии тем более я перестал бояться того, о чем сказали: не бойтесь. Там если скажут — так и будет.
Но МРТ — томографического исследования тонкого кишечника — этого я еще не изведал и потому боялся отведать. В человеке, знаете ли (повторим? или об этом я — еще не?..), около 5 метров кишок, и зачем-то большинство из них тонкие. А подвешены они, большею частию, как колбасы; а зачем? А так было Ему угодно — другого объяснения у меня нет. Разумеется, можно сказать, что это не объяснение, потому что Его нет. Но тогда и вовсе нет никакого объяснения — за неимением субъекта, который требуется описать и объяснить.
Значит, везут меня натощак на роллштуле, куда им надо. И там я сижу, сколько им надо. А надо им ровно час и еще 15 минут. И за эти ровно час и еще 15 минут я должен выпить два литра отвратительно подсоленной воды с еще более отвратительным ее подслащением. Ладно. Пью и вспоминаю, как это я тут оказался.
А надо сказать, знаю я об этом мало. Очень мало. Я, например, слышал позднее, что, как завалился я на левый бочок в обмороке (Ohnmacht) прямо посреди улицы, так и привезли меня в палату: железодефицитная анемия — втрое меньше минимума железа. Гемоглобина, считай, нет вообще. А если б им узнать, что вчера еще я водил экскурсию по Амстердаму, с заходом куда и не надо — не в моральном смысле, а — длинным ходом от дома-музея Рембрандта до Рейксмузеума; я холоден к вывеске Голландии, прославленному Рембрандтову «Ночному дозору», хотя отдаю должное тому и сему (о чем и повествую моим турикам), а в итоге — значению этой картины в истории живописи, но его «Еврейская невеста», которой равны… ну, еще 50 картин за всю историю живописи, и из них 8–10 — того же нашего понимаете ли… Чувство, соединяющее тут двоих, захватывает зрителя в свое светящее, золотом чистейшей пробы сочащееся из пор своих поле любви с достоверностью первой брачной ночи. Удивительно здесь целомудрие и какая-то платоновская нежная бережность к человеку, к кончикам его пальцев и души, задолго до Платонова, — бережность и целомудрие, никогда вроде не бывшие сильными сторонами личности автора, бездарного, судя по воспоминаниям, человека, сутяги, злостного уклониста от уплаты алиментов и проч., но вот — человечка, по неизвестной причине одаренного колоссальным даром художника, худо ли бедно, но глубже которого по ту сторону явлений, приближения к вещи как она есть сама по себе — в живописи пока еще, во всяком случае, никто не копнул.