Улыбнись навсегда (сборник) полностью

Я держу равненье на смерть с шести с половиной лет, когда ночью лежал без сна (сейчас понимаю: это начиналась уже тогда моя треклятая, но осмысленная бессонница) — и вдруг ни с того ни с сего во мне — подумалось: когда-нибудь, но не больше чем через 100 лет, я умру. И хотя это очень-очень много, непредставимо много, но вполне представимо то, что — не когда-нибудь завтра, и даже не — сегодня, а — вот сейчас, и не — будет, а — есть, точно так же, как тут сейчас есть стол, кровать, я — не умру, а — умираю, умираю, уми… и вот — умер, и нет меня. И ничего нет, потому что нет меня. Ничего и даже слова «ничего». И это навсегда. И от ужаса этого бессмысленного и бесчеловечного «ничего» меня словно подкинуло к потолку, позвоночник мой натянуло, как лук — и я вылетел в какую-то дырку, точь-в-точь, как недавно, в нынешнем возрасте, от инфаркта. Только тогда это было — впервые… Впрочем, это всегда впервые, как прыжок с парашютом — человек всегда не готов к смерти, что бы ни говорил, что-де зажился он на этом свете, но стоит его спросить, пусть в 90 лет: ты сейчас, прямо вот сейчас, на этом самом месте, в это самое время — готов умереть? и он ответит: нет, вот завтра — всегда пожалуйста. Да, это всегда впервые, но тогда это было совсем-совсем впервые — и с тех пор по сей день что ни день, то в какой-то неуловимый момент — он (страх) ли, она (смерть) ль — вступают, и…

Безусловно, выбор веры во многом и определялся во мне как спасение от вечной смерти; в отличие от многих, я искал не того, как жить, а — как не умереть навсегда, а навсегда жить. Мне до сих пор удивительно, что в христианстве находят себе прибежище в первую голову ревнители национальной культуры, искусства, правил жизни, национального единства и национального величия, включая воинскую «славу, купленную кровью», — словом, христианской цивилизации. Все это есть, все имеет место, все это важно и существенно, все без дураков; но не это — «единое на потребу» в учении Христа, развитом ап. Павлом и свт. Игнатием Богоносцем. Совершенно очевидно каждому, открывавшему серьезно Евангелие, что вся проповедь Христа — если и о каком земном граде, то об Иерусалиме — но первее всего и главнее всего она о Царствии Небесном, об искуплении грехов и обретении через смерть земную — Жизни вечной. Смертию смерть поправ — нечем иначе…

Именно так: равненье на смерть; но раз уж ты скорее жив, чем… не скажем что, — мы не будем тебя задерживать там, где слишком рядом то, знаем что.

Просыпаюсь в своей палате. Вены посинели и вздулись — страшно их видеть. Зато крови за ночь перелито столько, что я ожил окончательно. Физраствора — литра три. Железа — как в домне. Я — жил. И с утра уже повезут (это чтоб я знал, что натощак; а мне чего, напитался живою кровушкой и живу). А поскольку на гастро — и колоно-скопию (взять колом да и оскопить) возили меня недели три назад — сегодня ждала меня-дожидалася МРТ.

А на столике моем — новый иллюстрированный журнал «Leben in Haus». И там — чтобы все те, кто тут лежит из-за не той еды, или той, но впрок ему не пошедшей, мог в сердцевине этого журнала, на несколько иллюстрированных страниц создать себе новое кулинарное чудо. И осталось лежать от еженедельной этой красоты-вкусноты, чтобы ты умер как гурмэ, а не как гурман, не как обжора, а как тонкий кулинарный ценитель, не как чревоугодник, а как одержимый «гортаннобесием»… Вот, например, оттуда (замечу: этот еще простейший):

Неплохо, да?