Один мой знакомый, прекрасный скрипач и не менее прекрасный прозаик, кажется, верующий иудей, сказал как-то, что, лишь воскресши, поймет, что умер. Вторя ему, скажу, что, лишь проснувшись, понял, что я заснул. Заснул на целых три часа. Без каких бы то ни было усилий заснуть, без кошмарных сновидений. Этого со мной не происходило ни ночью, ни днем уже очень длинный ряд дней и ночей. Какое непривычное, какое счастливое чувство — уснуть и спать так, чтобы даже не ощущать сладости ухода в сон и пребывания во сне. Ничего не ощущать.
И вставши, чувствовать себя подкрепленным, в силе нормального и нормально отдохнувшего человека. Жить ежемоментно без мук.
Я так и не знаю по сию пору, что это было — психосоматика или все же сила причастия; сила причастия — или чего-то (кого-то) иного; пошло мне это во укрепление и исцеление души и тела — или все же, не дай Бог, в суд и во осуждение. Я исповедовал это позже православному батюшке и помню странное выражение его лица, словно он сталкивался с этим впервые… — словом, если все-таки это был грех, то с меня он был снят. А если не грех, то на мне его и нет.
Но по сей день в теле моем и душе, стоит вспомнить этот миг причащения Ему (очень надеюсь, Ему) происходит что-то освежающее и очищающее. Так, по крайней мере, я ощущаю.
Лишний раз в моей жизни подтверждается, что вера — дело интимное, и «различать духов», от Бога ли они, ибо «сам сатана принимает вид ангела света», — различать духов, согласно словам апостола, можно только имея очень большой духовный опыт, что, впрочем, тоже не гарантирует гибельной ошибки. Ну, а если ни ты не имеешь оного, ни нету рядом этого опытного в духовном плане человека, скажем, старца? Тогда остается идти на неясный, но отчетливый голос своей совести; а там?..
Пока «там» не наступило, остается руководствоваться словами апостола, повторяемыми мною и здесь, и всегда, многажды-премногажды: «Ибо мы отчасти знаем, и отчасти пророчествуем; когда же настанет совершенное, тогда то, что отчасти, прекратится». И: «Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицем к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан».
И наконец: «А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше».
Больше. Больше. Боль-ше. «Любовь никогда не перестает». Никогда. Никогда. Никог-да.
Что вам, тебе, мне самому — еще сказать?
Никогда.
Когда боль разливается по извилистому и корявому, как пасть крокодила, корыту тела со сточенными краями-берегами, или когда она же, боль, ломает и откусывает, хрустя кусками, кости того же тела, все его оси, пояса, позвонки, нервы, параллели и меридианы тела…
Простите меня, если я сознаюсь: мне так долго было больно и так больно было, когда так долго было больно, — что я уж и не помню, что именно меня достало так, что я — вот это только и помню точно — сорвался в неистовый, нечленораздельный рев; но и этого мне показалось мало, надо же было что-то с собою делать, нельзя было не сделать! Я больше не мог ничего не делать! И тогда я что-то дернул, какой-то, видимо, катетер, но и это не помогло, и потащил эту резиновую или пластиковую, не помню, трубку, и с ревом продолжал извергать ее из себя, чтобы усилить боль до той степени, когда она забила бы сама себя. Видимо, последнее мне удалось, я провалился в себя и в себе ушел еще далее в себя, и там уже потерял себя, о чем узнал по тому, что в конце потери снова нашел себя… Потом… Не могу сказать, когда именно потом, через какие-то десятки секунд, сотни минут или какие-то часы, — не могу, именно потому, что потеря есть то, чего нет, и какими же единицами бытия-присутствия во времени измерить отсутствие?