Не помню, в какой именно момент суток (это мог быть свет белых ночей, но какой-то искусственный, создаваемый несильными лампами дневного освещения, самими по себе незримыми, словно из-за угла посылающими свой рассеянный свет), — но помню, где я себя обнаружил. Это было помещение аптеки в Провансе, в Арле; за прилавком стояла, облокотившись на прилавок, — и в то же самое время каким-то непостижимым образом сидела в соломенном плетеном кресле одна из местных молодых женщин с картины Ван Гога с волосами, затянутыми пучком, в полосатой красной с черным кофточке… да, она раздваивалась в странном, невозможном струйном двойным — стоящем и сидящем — положении; она, продолжая двоиться, словно обтекала, огибала меня, оставаясь плотно недвижной в кресле и одновременно надвигаясь на меня странным, каким-то неотступным взглядом черных глаз. По соседству с ней на стене нарисованной аптеки висела нарисованная же картина Ван Гога арльского периода, изображавшая полупустое местное ночное кафе с бильярдным столом в центре заведения; у стола одиноко стоит завсегдатай в белом, скорее всего — хозяин заведения Жозеф-Мишель. Над ним гальванически светит лампа под абажуром. Как известно, Ван Гог хотел здесь погрузить зрителя при помощи трех красок — красного, желтого и зеленого — в атмосферу кошмара, где можно сойти с ума и (или) совершить преступление. Работал он над небольшим, в общем, холстом — 70×89 см — для маниакального арльского периода своего творчества необычно долго: целых трое суток. Через 20 лет после написания картины и через 18 лет после самоубийства художника, в 1908 году ее приобрел русский коллекционер Иван Морозов за 3000 рублей; тогда это составляло 7000 франков (интересно, это говорило о солидности курса рубля или о несерьезном положении франка?). Еще через 10 лет, в 1918, полотно голландского француза было — и в этом видится своя логика — национализировано страной победившего Третьего Интернационала и конвоировано на склад. Где-то на смутном рубеже 20-х-30-х годов прошлого столетия, кажется, году в 34-м картина по дальнейшему мановению государственной десницы уходит за бугор за соблазнительно хорошие для такой мазни ден
К чему я все это себе под нос бубню и по лбу долдоню? Просто бормочу и баюкаю себя, чтобы успокоить? Должно, потому что в 15 лет, в ГДР-овской репродукции среднего, резкого и оттого, должно быть, особенно эффективного качества — картина врезалась в мою память раз и навсегда. Даже не собственно картина, а — самый взгляд на меня хозяина или посетителя кафе, крупный план, усиленный светом лампы из-под абажура. И вот сейчас оттуда, из подростковой неврастении, из только начинавшегося, еще не постоянного психотического состояния, из-под колоссальной, плюшкинской, кучи памяти, в свете обнажающей завалы и углы ее лампы над бильярдным столом… сейчас?.. что сейчас?..
Но вернемся к тому сну. Итак, помню, где я себя обнаружил. Это было помещение аптеки в Провансе, в Арле; за прилавком аптеки стояла, облокотившись на прилавок, — и в то же самое время каким-то непостижимым образом сидела в соломенном плетеном кресле одна из местных молодых женщин с картины Ван Гога с волосами, затянутыми пучком… да, она раздваивалась в странном, невозможном струйном двойным — стоящем и сидящем — положении; она, продолжая двоиться, словно обтекала, огибала меня, оставаясь плотно недвижной в кресле и одновременно надвигаясь на меня странным, каким-то неотступным взглядом черных глаз.
Помню, часы на стене помещения аптеки показывали ровно полночь. Как бы изнутри стены лились звуки фортепьяно, играли «Около полуночи» Телониуса Монка, и чей-то неслышимый голос под музыку читал, как сейчас помню:
А потом музыка заканчивалась под:
Какие — и чьи — строки так безжалостно исковерканы, изувечены! Но кем? Знаю — не мной. Кем-то. Он-то, этот «кто-то», и закошмарил меня. Испугавшись, я хотел выскочить из кошмарного снодейства (я понимал: это только оно), из арльской аптеки, но был какой-то силой скован по рукам и ногам; и тут появилась еще одна, мужская фигура. Женщина каким-то образом прошла сквозь прилавок и оказалась прямо передо мной. Она протянула руки и сказала: