Улыбнись навсегда (сборник) полностью

Много пафоса, да? Что делать… ну, есть такие вещи… словом, как-то так. Пафос пафосом — но я внятно излагаю? Я последнее время все боюсь, что у меня не только в беззубом рту каша, но и в мозгах опилки.

После затянувшегося, но, представляется мне, необходимого объяснения отмотаем.

Итак, посреди лечебницы стоял храм. Стоял и стоял, при всем моем, что вытекает из сказанного, почтении — не мой. Но однажды, вы слушаете, да? вы слышите? однажды во мне загорелось желание посетить службу. Я вспомнил рассказ о том, как в сталинском лагере на лесоповале один будущий старец, но и тогда уже человек вполне и глубоко православный, исповедовался у католического патера, будучи убежденным в том, что если Господь поставил в такие условия, что альтернативы нет, то Он же посылает ему такой вот выход из положения, где грехи, искренне исповеданные им, отпускаются Господом в полной мере, то есть таинство реально, действительно. Никак не сравнивая себя со старцем, а его ситуацию с моей, я говорю лишь о Божественном милосердии и снисхождении ко мне грешному. Я чувствовал насущную для меня в пресловутом здесь и сейчас потребность буквально — буквально — подняться на другой уровень над смертельной бессонницей, уровень, с которого я увидел бы ее сверху, хоть немного отстраненно от меня, моей физически измученной, иссохшей души; и я совершенно отчетливо видел, что в моих условиях последних дней, когда по какой-то причине урезали даже ежесуточную дозу снотворных или транквилизаторов, не все ли равно, как назвать эту хоть немного умягчающую, дающую пусть самое малое отдохновение силу. И в то же время — столь же отчетливо понимал, что это совсем, совсем не все равно; как раз это-то и важно. Искать лекарство нужно, как, собственно и во всех заболеваниях, но в столь мучительном особенно — в вере; а если, как в моем случае, и не во всей полноте, то в правильном векторе веры.

Наступил момент, когда изнеможение стало более, чем нестерпимым; и кто-то внутри меня (оставалось верить, что тот, а не другой) решился.

На мой вопрос, могу ли я ближайшим воскресеньем посетить храм — служили католики, грубо говоря, более близкие православному сознанию, чем лютеране (хотя и о тех, как стоит в католическом катехизисе, можно сказать тактично, но строго, что, поскольку сии признают два главнейших догмата: тринитарный (Бог как единое триипостасное существо) и христологический (полнота Божества во Христе сочетается с полнотой человеческой природы), то евангелическое христианство, оно же лютеранство, «содержит большой церковный элемент»), и мне как-то все же сподручнее, что ли, побывать если уж не на православной литургии, то на католической мессе, — на мой запрос старший медбрат Себастиан, добрейший мужичок лет около 40, бритоголовый, в татуировке чуть не по брови — сначала я все никак не мог привыкнуть, что всем этим балуется человек в возрасте уже не мальчишеском, безукоризненно вышколенный, умеющий как отдавать приказы младшему персоналу, так и исполнять приказы врача, виртуозно колющий уколы, не говоря об измерении давления, сахара в крови и тэпэ, вскинул эти самые брови недоуменно — настолько недоуменно, что ясно было: за все время своей работы здесь он ни разу не сталкивался с прошениями такого рода. А между тем они были предусмотрены, составлены четкие расписания служб обеих церквей, да, наконец, по самому архитектурному стилю — не позднее конца 20-х годов прошедшего столетия, — было ясно, что храм поставлен не вчера.

Но узаконенное прошение есть законное прошение, находившееся в его компетенции, и после некоторых колебаний, даже увиливаний — в воскресенье-де утром надо еще посмотреть, будет ли свободен (свободна) от других обязанностей хоть один медбрат (сестра), ну и вообще… А что, собственно, вообще? — спрашивал я тоже при помощи игры недоумевающих бровей и разведения рук в стороны. Между тем и без слов понятно было, что «вообще»: без надзора такого, как я, дважды психического, во-первых, потому, что я здесь, значит, наименован психическим, это раз, и затем потому, что только психический пойдет зачем-то в храм, когда Бог, даже если Он и есть, должен быть внутри, а не снаружи; впрочем, возможно, я только приписываю ему столь часто встречающееся утверждение, а в случае с ним до номера два рассуждения его не доходили, потому что… но это был бы уже номер три, а куда так далеко ходить, когда и номера первого было вполне достаточно, чтобы понимать — без надзора такого тихого, как я, нельзя было оставлять ни в пути к храму, ни в пути из храма, ни особенно в храме.

Короче, я почти уже потерял всякую надежду и даже оставил это предприятие, почти уже сдав его в архив, как вдруг все помнящий и исполнительнейший, невзирая на всяческие графические излишества на пергаменте своей кожи, медбрат Себастиан остановил меня в холле и сказал:

— Завтра вы идете на церковную службу.

А я-то уж забыл, что завтра воскресенье. А он не забыл.

— Вы ничего не имеете против того, что вас будет сопровождать сестра Ясмин?