Рискну тогда продолжить — в несколько более бодрой тональности. Опуская много-многое, пожалуй, главное, что для меня всегда было привлекательным не только в церковной доктрине, кредо католицизма, — и то, что отваживает многих, это безупречная логичность, то, о чем говорит патер Браун, что католицизм не симпатизирует нападкам на разум. Обреченный устройством моего ментального аппарата на то, чтобы доискиваться смысла любого положения, обоснованности его, я то и дело — и не в последнюю очередь среди своих православных собратьев по вероисповеданию — натыкался на: «Не умничай! Веруй просто, как дети!» — и потому не всегда и не в определяющем смысле, но часто куда более комфортно чувствовал себя внутри католической мысли. «На злое будьте, как дети, — то есть будьте незлобивы, отходчивы, комментирует слова Господа ап. Павел, — а по уму будьте совершеннолетними». И меня это по-хорошему устраивало. Разумеется, такой взгляд на вещи может быть оспорен, и это сплошь и рядом происходит, но оспаривают ведь тоже при помощи разума. Если отрицать то, к чему мы же прибегаем как инструменту отрицания, — что выходит?
И почему никого не колышет, что, например, в великой, краеугольной книге восточной ортодоксии «Источник знания», включающей в себя раздел «Точное изложение православной веры» св. Иоанна Дамаскина, 8 века — в этой фундаментальной книге все безупречно логически систематизировано, то есть фундаментально, — никого не волнует, что тут-то и вся огромная разница, между обоснованной логичностью фундаментально-православного разума и, сказал бы я, православным фундаментализмом?
Словом, я не оспариваю вероисповедание католицизма как безусловно благодатную, преемственно апостольскую церковь; более того, кажется, всего лишь кажется, но кажется, что кажется довольно-таки серьезно, а не как когда крестятся, я вижу возможности согласования, сопряжения обоих учений — если смотреть на вещи беспристрастно, почти все догматические разногласия можно спокойно примирить как разницу в интерпретации, которую, если захотеть, можно согласовать; другое дело — если чего-то
Почему же я остаюсь в православии? Потому что это — моя школа (пусть я плохой или совсем плохой ученик) духовной практики. Потому что это моя (пусть то и дело нарушаемая) духовная дисциплина,
Более того, это мой выбор.
Конечно, этот выбор может быть приписан родной среде обитания и так далее по списку. Но насильственный атеизм в моей стране, будучи страшнейшим злом, в одном отношении — не было бы счастья… — обернулся и одним, страшно сказать, плюсом: свято место оказалось пусто, и те, кто приходил в те времена к вере, приходил к ней не благодаря, а несмотря на, механизмы наследственности почти не работали, и в этом смысле я и впрямь, насколько можно, беспристрастно выбирал веру, повинуясь только внутреннему голосу. Почему-то же я не выбрал буддизм во всех его многообразных вариантах, ни иные восточные вероучения, ни иудаизм, ни многие другие варианты христианства — нет, я ясно чувствовал, что мне ближе всего именно православие, именно тот его вариант, который зовут созерцательным: путь продвижения вверх за счет, назову это так, неуклюже, но другого слова не подберу, «копания вниз», исследования своей души, познания ее греховности и очищения от грехов с Божьей помощью, с помощью молитвы и покаяния.
И еще, едва ли не самое-самое: я — маленький (дай Бог мне стать хоть немного удаленьким) солдат православия. Я принес присягу на верность прежде всего самому христианству, просто Христианству как таковому, но потом — христианству православному, ортодоксальному. У человека должно быть нечто ортодоксальное, то есть то, что является для него правильным без изъяна. Он не только соблюдает телесный пост, но стоит на духовном посту.
Всей душой желаю преодоления главнейшей трагедии последнего тысячелетия — раскола Церкви 1054 года; всей душой желаю примирения Церкви, возвращения к ней как всецело, до каждого христианина, «единой, святой, соборной и апостольской» без ущерба, неполноты, покривления. Но пока это не произошло на Соборе, который всеми сторонами будет признан Вселенским, до тех пор я, со всем моим благоговением, остаюсь по свою сторону… нет, не баррикад, просто — по эту сторону. Считая ее той, за которой — истина в ее полноте — и не переча тем, кто таковую находит в католицизме или лютеранстве. Если угодно, стойкость оловянного солдатика здесь соединяется с осторожностью, с которой поневоле движешься по узкому, едва освещенному опасному пути. Путь в вечность — это не шутка, и, если уж веришь в жизнь вечную, то бесстрашно играть с ним — это даже подумать страшно…