— Лично я люблю не заедать, а запивать, — сказал я, слегка мрачнея. — Кефиром. Это такой йогурт. По мне можешь судить о русских. У русских два любимых напитка — водка и сопутствующий ей кефир. Пить по-русски — это водку запивать кефиром. Водка и кефир неразделимы. Он продлевает жизнь, она укорачивает ее (в сторону: тут я сам себе противоречу — ведь сам же утверждаю, что водка жизнь продлевает до беспредела; что ж? человек противоречив, это входит в сам состав человечности). Для русского во всем главное — баланс. Без баланса никуда. Русский даже умирает сбалансированно: поживет, сколько хочет, потом столько же ровно умирает, не хотя того. Умирает — чем приказывает другим долго жить. И они выполняют приказ — живут так долго, как не могут жить по своей генетической испорченности и утраченному инстинкту самосохранения. Можно сказать, что жить их заставляет только приказ: умри, но живи. Не можешь — поможем; не хочешь — заставим. В сущности, кто, как не русский, может быть понятен кому, как не немцу. Поэтому мы с немцами только и делаем, что воюем. Удел близких родственников и соседей по коммунальной квартире. В общем, более послушного приказу, а значит, нормально разумного, а значит цивилизованного народа, чем немцы и русские, не существует. Немцы послушно исполняют приказ. Русские послушно не исполняют его.
— А пиво? Пиво в России пьют?
— Еще бы. Но пиво, — озабоченно сказал я, — пиво есть оборотная сторона водки и антагонист кефира. Вот почему у нас говорят: пиво без водки — деньги на ветер.
(Значит, думал я вторым ментальным планом, о котором уже сказывал, значит, вполне себе logisch произвести отсюда… Правда, можно посмотреть на это с точки зрения ветра, которому вряд ли нужны деньги, водка и даже кефир. Но последовательно и обоснованно смотреть «с точки зрения воздуха» может только не немец и не русский, а человек одного из двух еврейских типов. «Человеком воздуха» называют героев Зингера, Шагала — и от его имени как раз и высказывается Бродский. И важно в нем не то, что он Бродский, а то, чему он сам не придавал важности: то, что — еврей «воздушного» типа. И надо же, чтобы все-все остальные именно в жадности до денег подозревали племя, которому — одному из всех народов — первее всех остальных Бог сказал, что не хлебом единым будет он питаться, но прежде всего всяким Словом Божьим… но отсюда может следовать и обратное: неслучайно Сущий дает именно этому народу первее всех такой наказ — не без того ли, что знает: сердце его, бывает, сильно прикипает к мамоне, до поклонения золотому тельцу, и надо его строго-настрого предостеречь и дать верный посыл… да, чего хочешь, выбирай.)
— Здорово.
Видимо, я его перегрузил корявым разговором на ломаном немецком, да и выпивкой — много ли надо такой птичке такой комплекции, да еще с ушитыми внутренностями. Он задремал; воцарился покой.
Но все же, все же, неужели он стянул мои 2 евры? Не может быть. Но кому ж еще?
В этот момент вошла сестра, отвечающая за качество нашего питания. Вот ты смотри, хоть подавись на ее глазах, а она будет невозмутимо вопрошать: «Кофе или чай? Чай зеленый, черный или цветочный? К чаю сахар или таблетки? Таблеток две или три? Маргарин или масло? Хлеб серый или булочка? Булочек одна или две?» И так все остальное. Считается, это серьезные вещи, хотя на самом деле в силу ограниченности ресурса, а, стало быть, выбора продуктов, референция не затягивалась, имея со стороны предложения чисто дисциплинирующий немецкий характер; со стороны же спроса и выбора — уже упомянутый характер самовыявления, не сдающегося до последнего человеческого «я».
Паренька надо было разбудить, а мне не хотелось. Договорились, что она придет позже.
И тут по межбольничному радио заиграла «Black Magic Woman». Он как проснется.
— Сантана.
— Это не Сантана. Это Питер Грин.
— Но играет Карлос.
Это был давний мой спор. Странно, что многим надо разъяснять, что вещь знают все как Сантаны, а сочинил ее Питер Грин. Это точно так. Другой вопрос, кто ее лучше играет. Я Грина ловил с первой фразы. В особенности меня цепляла безапелляционно сумасшедшая «Зеленый Маналиши», самая внятная передача самого невнятного — белой горячки, ассоциирующейся с властью зеленого дьявола-денег. Но и в «Черной колдунье» в авторском исполнении сквозила та же душевная болезнь, вызывавшая мое сочувствие в буквальном смысле: непосредственное сопереживание.
— Карлос. И играет Карлос. Лучше Сантаны никто не играет.
— Ну да. Латинос грациас мучачос.
Напрасно это я. Напрасно меня повело. Напрасно он, я, мы ехидничаем с самого детства. Диего как взовьется, аж зашипит:
— Что ты имеешь в виду?
— Ну, хотя бы… хотя бы: играет медиатором, чтобы просчитанно всех завести. А Грин всегда играл пальцами, чтобы просто высказаться. Понимаешь?
Он не хотел понимать. Он хотел обиженно замолчать. И так и сделал. А вместе с ним замолчал и я. Никто не мешал мне думать об исчезнувших 2-х ойро. Но никто и не помогал.