Рядом — во дворе моего отеля, надо же! — располагался еще музей королевы Софии, а в центре его — я провел мысленно несколько линий — на стене 2-го этажа — «Герника» Пикассо. Это 7 метров в длину полуграфической, полуживописной площади, и кто их не видел, тот по репродукции и не поймет, и ни к чему описание того, что к живописи не имеет никакого отношения, но сильнейший крик я слышал только у «Лед Зеппелин» в «Иммигрант Сонг», а кто его и там не слышит, то и на здоровье… Оказалось, что мой отель в том же доме, а комната прямо на уровне «Герники», но в корпусе напротив… Но Прадо — это был сон, и он был, кроме упомянутого, еще и о Брейгеле, и о Босхе, а главное — о картине Веласкеса «Пряхи»… Я помню — это фантасмагория, но, насилу справившись (ли?) с «Менинами», так устал разбираться, что сейчас не в силах вспоминать, что я о ней писал, — ну и прекрасно: фантасмагория светоцвета, не говоря уж о «закрутке» четырехчастных планов-мизансцен, — она и есть фантасмагория, и пусть таковой останется во веки веков…
…Тем временем, пока все это проносилось, мелькая в памяти, мы с Диегою заканчивали пить: он — задремав, я — как уже донесено на себя себе — после ликвидации шнапса во фляжке, добавляя умопостигаемо. И пока тем же временем проносились перед очами души моей картинки Мадрида, в частности, карлики, которых и впрямь — откуда бы? но и впрямь их там и так почти на каждом углу хватало, — я успел понять, чего мне еще не хватает для наполнения жизни в душе, для амбулаторного приключения духа наедине с собой в стационарном отделении дурдома Лангенфельд: музыки, и вот именно той, к которой я уже потянулся всею памятью. Надев наушники, чтобы не мешать соседу спать, я включил выкачанную из ютьюба «Рондо Каприччиозо» Сен-Санса в исполнении Яши Хейфеца.
Я мало понимаю в исполнителях. Но это было то, что снилось мне во снах: мы с моей тогда еще не женой в 70-х встречались у одного моего лучшего друга в Москве на Студенческой, в 7 минутах пешком от Кутузовского, в его комнате. Во второй жили две старухи-сестры с пресенильным, если уже не сенильным синдромом и тараканами, заполнявшими общую ванную (друг мой регулярно проходился по ней, уходя из дома, дихлофосом — это как-то снижало их кучность от времени до времени); добрые старушки! Они нам не мешали, если бы не их тараканы; но тараканы есть у каждого, и у каждого — свои, и хорошо еще, если они — буквально тараканы, а не письменные жалобы, что у соседа регулярно появляется компания друзей — и шумно-шумная. И когда доедалась яичница с черным хлебом и водянистой колбасой (на большее денег не хватало) и мы с ним допивали тошнотворный «напиток типа портвейн» «Иверию» или «Кавказ» — ах, две или три трети бутылки портвешка — как мало надо было мне когда-то для счастья; пили и говорили о хорошей жизни и дальних странах; и тогда он по моей заявке чаще других вынимал пластинку «Рондо Каприччиозо» Сен-Санса в исполнении несомненно Яши Хейфеца (советская перезапись, фирма «Апрелевка») — и ставил, и мы плакали.
И сейчас это было оно, «Рондо Каприччиозо», и это был он, Яша Хейфец, и я заплакал слезами вовнутрь: с тех давних пор прошло …ть лет, мой друг оказался во Франции, некоторое время сидел на пособии, но, в отличие от меня, здорово раскрутился, у него, в отличие от меня, всегда была бизнесовая жилка (как все это менялось: «спекулянт» — «активный член кооперативного движения» — «бизнесмен», как все это длилось и превращалось, и все во что-то сперва конвоировалось, а затем конвертировалось, от презрения и угрозы посадки до 4-х лет, кажется, с конфискацией, до сегодняшнего, ведь одно дело «олигарх», его никто не любит, особенно же другой «олигарх», а другое — простой российский «бизнесмен», это звучит нормально-солидно, о таких деньгах любой мало-мальски не нищий человек думает спокойно, беззлобно); да, сидел на пособии, а потом как-то пошло-пошло-сдвинулось, надо сказать, сдвигал себя он сам, без блата, на плохом французском, никто не верил в его странную идейку, а он взял да окружил ее непрестанным трудом и заботой, как-то поставил на крыло — и вот вышел в люди, и смог дать обоим детям образование, а потом перебрался в Швейцарию, купил себе квартиру на берегу Женевского озера, создал свою маленькую, не очень заметную, но вполне денежную империю в России, Украине и даже Казахстане, потом творчески разрабатывал другие проекты — и вдруг, в самой поре, не пия, не куря, ведя активный образ жизни и не ведающий, что такое депрессия — сгорел в полгода от злокачественной опухоли мозга! Об этом виде опухоли, сказал лечивший его в Лозанне врач, известно только, что шанс заболеть ею — 3 из 100 000, вот так; через год после прошедшей успешно операции мы похоронили его в Вэвэ, во французской Швейцарии, в ста метрах от могилы Чаплина, но на русском маленьком кладбище, и отпели.