Улыбнись навсегда (сборник) полностью

Он удивительно воспроизводил модель верующего делового еврея — и при этом не синагогального ортодокса, а «мешумеда», выкреста, и выкреста принципиального, притом, что забавно, члена Зарубежной Русской Православной Церкви, где антисемитизм в отдельных кругах живет и процветает; православие было его взрослым выбором, жил он по-христиански так, как живут настоящие иудеи по-иудейски: соблюдал все предписания, неуклонно держал 4 больших поста и еженедельные по средам и пятницам; причащался редко если не раз в неделю, и часто вычитывал кафизмы, некоторые акафисты; его всегда можно было видеть хотя бы на одном из 4-х ежегодных великопостных чтений Великого покаянного канона св. Андрея Критского… Три раза побывал он на Афоне, облазил всю гору, говорил с отшельниками, жил у одного неделю и рассказывал, как тот часами с утра до позднего вечера, в жару и холод стоит, раскинув руки крестом над скальной пропастью при выходе из пещеры. Фотография этого действа хранится среди подаренных им. Мне приходило иногда, когда я думаю об этом, назвать это так, что ли: «придумав себе вот такой подвиг», можно было бы сказать — но так не говорят; такие со стороны непонятные — в основном мы наблюдаем понятные формы одинокого подвижничества в келье — такие «нестандартные» формы монашеского подвига не придумываются, а сами «находят» на человека, как поэзия на Винни-Пуха, — человек просто приходит к тому, что есть для него самая органическая форма действия, по-дви-гающая step by step к изменению формулы души, очищающей себя от страстей; делание монашеское для тех, кто наблюдал его вплотную, есть область творчества — может быть, главного: творческого изменения себя, а формы творчества бывают иногда совершенно непредсказуемыми и со стороны кажутся странными.

Да, так параллельно с бизнесом он создал дом, семью, успел дать настоящее образование старшему и оставил на образование младшей; к концу жизни это был совершенно другой человек, хотя формула «преуспевающий бизнесмен — ортодоксально верующий — примерный семьянин» оставалась формулой его души; но его грохнула опухоль мозга, и он сгорел после наилучшей операции и всякой химии за полгода; но когда его перевезли в русский монастырь в Швейцарии и читали над ним молитвы, и он сам повторял слова кафизм, по его глазу сбежала одна слеза-слёзонька, и он чуть улыбнулся четвертью правой губы и преставился. Он не узнавал уже до того (я приехал на трех дурацких поездах — Мюнхен — Базель — Цюрих — Вэвэ) не только меня, а и своего сына, но о бизнесе за две недели до кончины говорил железно точно (к нему приезжали компаньоны из России, а я, словно в шапке-невидимке, во все время их переговоров сидел рядом и понимал, что в этом он понимает куда более меня). А я вот жив, а сколько выпил и выкурил, и пустил на ветер впустую времени жизни — вопреки собственной вере, мировоззрению! — и ничего не понимаю, а только плачу, про себя, про себя…

Диегу каким-то образом починили. Не то чтобы навовсе — какое тут «вовсе», когда не хватает двух третей сифона, — но как-то пролечили. До тех пор пока. В его случае и об этом успехе уже можно было докладывать с гордостью.

Он выписывался. Ему, как всякому правильно-молодому человеку, казалось, что, если ему сейчас хорошо, то и все хорошо, завтра всегда будет только завтра. Что ж, разве Иисус не заповедал: «Достаточно для каждого дня своей заботы»? Диего, вероятнее всего, сам того не зная, в этом отношении был куда лучшим учеником Господа, нежели я, и я, понимая, что способность жить настоящим и в настоящем — едва ли не главный дар живущему и умирающему во времени, мог ему только завидовать.

— Адьёс, мучачос.

За ним зашла Джемма. Подойдя к Диеге, она протянула ему сверток. Он вынул что-то свекольного цвета без искры, растянул это на своей груди и засмеялся. Потом вынул еще что-то того же цвета бордо, приложил к вытянутым ногам и засмеялся еще сильней.

Джемма тоже засмеялась; потом они пошептались о чем-то. Он кивнул головой.

Она взяла обе половины и направилась ко мне.

— Мы хотим сделать вам айн кляйнес гешенк.

Это был недорогой, бесфирменный, но вполне приличный, по моим запросам, спортивный костюм.

— Я брала для Диего, но ему он оказался велик. Нам он все равно ни к чему. Возьмите, от всего сердца.

Я не стал уточнять, от чьего из двух сердец; и так было ясно, что у них одно сердце на двоих.

— Но вы же можете вернуть его и получить назад деньги. Или вы брали его больше, чем две недели тому?

— Я взяла его, когда шла сюда, по дороге.

— Тогда…

— Нет-нет. Мы хотим, чтобы вы вспоминали нас с теплом, как друзей. Примерьте. Вот видите, в самый раз. Сейчас прохладно, и вы можете отлично использовать его как пижаму.

И то правда.

— И все-таки Карлос играет лучше всех, — сказал он на прощанье. — Запомни, амиго.

Я не стал возражать; хоть день, да его.

Они ушли, и мне стало грустно.

Так грустно бывает только на закате дня.

А ведь солнце было еще лишь на пути между моим завтраком и обедом. Который у нас подавали в полдень.