Как ни боятся глаза, а ноги идут. Ворота распахнуты, машины въезжают-выезжают, однако на КПП кто-то сидит. Сидит себе тихо, возможно, у него кофе-пауза, да и вообще он (они) — сама вежливость. В третий раз тут все полагаются на твое чувство ответственности за каждый шаг; но не будем обманываться: затрудненная по правилам игры цивилизованного общества возможность прямо перекрыть тебе кислород компенсируется отлаженным стукачеством отсюда, с КПП, во все десятки отделений на немалой площади лечебницы. Как они запоминают — пусть не всегда точно, но с почти всегда обоснованным подозрением, что во столько-то, кажется, такой-то, из такого-то отделения, вышел за ворота, причем, опять-таки кажется, ранее он за ворота не выходил… удивительное дело!
Сделано уже 8 шагов, 10… 14. Все. Игра с самим собой на растяжение вперед-назад кончилась, так вырывается из пальцев резинка рогатки, и камушек летит, и назад пути нет. Только вперед. Я весь впереди, впереди самого себя; в сопутствующем бегству воображении моем это напоминало известную работу Валентина Серова «Петр Первый на прогулке», только я был без трости… Не оборачиваясь, решительно, как человек в своем обыденном праве идти куда захочет — осуществляет свое право… Я сосредоточенно двигался вперед, только вперед, не оглядываясь, подгоняя себя бормотанием чего-то, похожего на считалочку, но не совсем детскую. Все; возврата нет; перехожу через мост; еще через семь минут, зажеванных, съеденных отработавшей свое, морально изношенной на 78,3 % машиной моей памяти так скверно, что не осталось и памяти о них (да и было бы о чем вспоминать), я в «Маркткауфе». Вдыхаю полной грудью воздух торжища, наполняюсь живительным кровотоком купли-продажи, счастливой суеты неспешного вглядывания рядом со вглядыванием десятков пар таких же выбирающих всяческую чепуху из упорядоченных завалов такой же необходимой чепухи… В самом деле, так ли необходимы этому господину в баварской шляпе с пером круглый рис, рисовый уксус, водорослевая чешуя рогожкой для свертывания роллов, маринованный имбирь и прочие компоненты для приготовления суши на дому? Или соус «Табаско», от которого все горит во рту? или вот этому юноше — говяжьи рульки? Неужели он или его фройндин собираются готовить холодец или хаш? Или — куда столько, три упаковки туалетной бумаги по 10 рулонов каждая, и еще две упаковки бумажных полотенец по 10 же, и при этом еще кусочек пармезану граммов 150, и ящик пива «Карлсберг», и ящик «Кола-лайт», и две бутылки дешевого шнапса в 32 градуса? Куда-куда; сюда. Неотменимый элемент здоровья седовласой госпожи, заботливо выбирающей плоды личжи, без которых отлично можно прожить, но, видимо, нельзя прожить с удовольствием… В сущности, чем удовольствие отличается от радости? Думаю, в первом приближении, тем, что радость может жить и на глубине боли, и под прикрытием горя, и внутри печали одиночества, радость слишком часто рождается из своей противоположности, чтобы ее можно было приписать самой себе без остатка, — тогда как удовольствие не обретается нигде, кроме как в самом себе, это самочувствие здорового, то есть самодостаточного в момент удовольствования земного человека.
И это-то земное здоровье захватывает больную душу человека в вылазке на самый жалкий шопинг; эта обманно целебная стихия несет в себе земное подобие неземной радости — удовольствие.
Я понимаю это, понимаю также, что, поддавшись стихии, пусть на время, сотру абрис болезни души, но значит и самой души — и, смыв отчетливость рисунка, снова, как перед покладкой, запутаю и ее лечение. Но бедной душеньке так хочется тактического выигрыша — сиюминутного паллиативного облегчения, что она анархически взрывает и без того шаткую постройку, жертвуя за пешку фигуру — просто так, в пьянящем угаре стратегического проигрыша.
Рассеянно глядя по сторонам, становясь одним-из, тем, кого Хайдеггер, как известно не только моему коллеге, именует безличным «ман», прохожу торговые массивы со всяческой снедью, растворяюсь в толпе почти до полного саморазмывания; но та частица моего «я», что дает мне возможность самоидентификации, сохраняет пристальность и прицельность зрения. Иду себе, осунувшись от спанья по два часа, если это трение мочалом бессонного мозга о стиральную доску можно не в издевку назвать сном, иду себе, как в море лодочка, поглядывая по сторонам; тогда как эта мельчайшая главнейшая частица «я» — шарит и зорко ищет. Я поглядываю, она из меня вглядывается в…
Чего же ищу я в этой точке сборки себя?
Вот и наступило время сказать.
Да что сказать-то? А элементарно: спиртное. Я ищу здесь только спиртное; я хочу здесь только спиртного; я — человек, зависимый от спиртного.