— Ты, милая, сама уж снеси потихоньку в ее комнату и оставь на столе. А то у меня лепешки сгорят.
Раано проследовала по выложенной кирпичом дорожке и зашла в дом. И вдруг из комнаты до старухи донеслись возгласы Раано:
— Хафиза!.. Что ты натворила? Хафиза! Хафиза…
Старуха сбросила с руки длинную стеганую варежку, которой вынимала лепешки из раскаленного тандыра, засеменила в дом, шепча молитву.
Простыня, сползшая с внучки, валялась на полу. Волосы ее разметались по подушке. А лицо было такое же белое, как кружевная наволочка. Раано зачем-то тормошила Хафизу, била ее по щекам.
— О аллах! Что вы не поделили? За что ты ее? — бросилась к ней старуха, стараясь схватить за руки.
— Она отравилась. Принесите скорее воды! — приказала Раано.
— Как отравилась? Чем? Я не давала ей ничего несвежего!
— Она выпила снотворных таблеток. Скорее воды!
Старуха, причитая, опрометью выбежала из комнаты. Раано позвонила в «Скорую помощь».
— Отравление… Я нашла около нее разорванный пакетик мединала. Пожалуйста, скорее. Девятнадцать лет…
Метнулась к кровати и снова затормошила подругу. Та с трудом приоткрыла глаза. Старуха тем временем принесла ведро с водой. Раано приподняла Хафизу, обняв за плечи, и поднесла пиалу с водой к ее искусанным губам.
— Пей, милая. Ну, выпей хоть немножечко. Пей, тебе говорят!
Пиала дробно стучала о зубы Хафизы. Она отпила глоток, потом еще глоток…
— Еще пей!.. Теперь сунь пальцы в рот. Делай, что тебе говорят!
По щекам Хафизы катились слезы. Глядя на нее, и Раано расплакалась. Отвела с лица подруги волосы, прилипшие к потному лбу. Поцеловала ее в висок. «Глупая, глупая…» — бормотала Раано.
— Бабушка, принесите молока. И кофе. Натурального кофе! Нету? Раздобудьте где-нибудь. Попросите у соседей. Только скорее…
Не прошло и четверти часа, в комнату вошли двое врачей и медицинская сестра. Они одобрили принятые Раано меры. Сделали Хафизе укол и, взяв ее под мышки, повели к машине. Раано заметила, что они захватили с собой пакетик, найденный ею подле кровати, и пиалу, из которой пила ее подруга. «Это на случай, если понадобится медицинская экспертиза, — с тревогой подумала Раано. — Значит, еще не все обстоит благополучно, пока преждевременно надеяться на счастливый исход…» И она побежала к машине «Скорой помощи».
— Детка, вы мне сразу же позвоните, хорошо?.. — крикнула ей старушка, утирая глаза краем широкого рукава.
Немного погодя зашла соседка. Начала было успокаивать старуху, уверяя, что Хафиза скоро выздоровеет, что молодой организм легко справляется с любыми болезнями. Но та замахала на нее руками — дескать, сама это не хуже знает — и, умоляюще поглядев на нее, сказала:
— Соседушка, скажите вашему сыну, пусть разыщет Кудратджана. Он в парк ушел, там какое-то нынче представление…
Соседка удалилась, пообещав, что сейчас пошлет сына за Кудратджаном. Ташбиби-буви зашла в комнату внучки, прибрала в ней. Потом села у окошка да так и просидела, пока не явился Кудратджан. Наверно, он обо всем уже узнал от кого-то. Отмахнувшись от бабушки, которая принялась выговаривать ему за то, что он в неурочное время разгуливает невесть где, подошел к телефону и заказал разговор с Ферганой.
— Милый, смотри только не напугай своих родителей, — неуверенно заметила бабушка. — У них и так забот хватает… Если отец дома, не забудь сказать, пусть в Ташкенте поищет для себя какой-нибудь обком. Вон Абдухамид-совук уже двадцать лет работает на одном месте. Его учреждение, может, больше обкома — не меньше…
— Сами скажете ему об этом…
— Скажи, у сестры стало плохо с сердцем. А сейчас, мол, лучше. Не говори, что в больницу увезли.
— Скажу, как есть.
— Мы в девичью свою пору сиживали дома и вышивали тюбетейки. Никаких забот не ведали. Покойный отец меня выдал замуж за человека, которого я и в глаза ни разу не видывала. Сказала себе: «Знать, такова моя судьба» — и вошла невесткой в мужнин дом. И хорошо жили. Многие завидовали даже. Аллах не обделил нас милостью, жили в достатке… А нынче что творится? Девушки не слушаются ни отца, ни матери. Едва школу закончат, в голове уже йигиты. Слава богу, наша Хафизахон не такая, как другие, послушная девочка…
— Вы ее не выгораживайте! — сказал сердито Кудратджан. — Я давно слышал, что она ведет себя как последняя вертихвостка.
— Эй, мальчишка, ты думай, что говоришь! — рассердилась бабушка.
— Знаю, что говорю! Позорит меня, своего брата! Чего доброго, еще принесет нам в подоле кого-нибудь. Мои товарищи видели, как она с каким-то пижоном под ручку разгуливала. Мне проходу не дают — дразнят…
— Попробуй еще раз такое сказать про свою сестру, я тебе язык оторву!
— С чего же ей тогда травиться?
— Не твое дело! Тебе нечего совать нос в дела взрослой сестры!
— А по-вашему, она скуки ради хотела отправить себя на тот свет, да?
— Уф-ф, — вздохнула бабушка и принялась вытирать кончиком платка слезы, хлынувшие из глаз. — Полно тебе, детка моя. Отрекись от своих слов. Не допусти аллах, дойдут слова твои до ушей наших соседей. Родненький мой, не вздумай этих слов говорить матери или отцу…
