— Ну-ка идем, идем отсюда, — сказал Нигматулла-ака и, взяв пожилого учителя под руку, повел потихоньку в гору, к дороге.
Пришли в свою махаллю, когда уже стемнело.
— Оказывается, ошибся я в тебе, — выговаривал Нигматулла-ака, ступая следом за учителем, еле передвигающим ноги. — Вспомни-ка время, когда мы с тобой с басмачами бились, кулаков усмиряли. Разве легче было? Разве тогда враги на нас меньше грязи лили?
Сократ-домулла глубоко вздохнул и промолвил:
— Эх, мне бы мои двадцать лет! Нервы, видать, уже не те, износились…
— Но рассудок-то остался прежний. А волей управляет рассудок.
На следующий день Нигматулла-ака взял у друга некоторые документы, которые он хранил еще с первых лет установления советской власти, и пошел самолично в школу. Он поговорил с двумя учителями, бывшими учениками Сократа-домуллы, и они вместе зашли к директору, чтобы справиться, почему он так долго затягивает разбор кляузы. Директор внимательно выслушал махаллинского аксакала, бывшего депутата, просмотрел документы Сократа-домуллы, пожелтевшие от времени, потертые на сгибах, о существовании которых он и не ведал. Потом заискивающе улыбнулся и сказал:
— А мы не будем разбирать этого дела. Поскольку письмо не подписано, значит, недействительно.
Нигматулла-ака как следует отчитал директора, который был значительно моложе его, и сказал, что он не имеет права откладывать этого дела в долгий ящик, обязан немедленно разобраться во всем, чтобы установить, кто написал этот грязный пасквиль. Нигматуллу-ака поддержали учителя. Они заявили, что не смогут спокойно работать, пока не узнают, кто же этот писака. Ведь он, ободренный первым успехом, завтра может и других оклеветать.
Директор было уперся: мол, этот неприятный факт может стать достоянием всего района, а он должен заботиться о чести коллектива, поэтому предпочитает не выносить сора из избы.
Нигматулла-ака поднялся и направился к двери. Сказал от порога:
— В таком случае я еду в облоно. А надо будет, пойду и к самому министру…
Спустя несколько дней стало известно, что анонимное письмо состряпал карьерист Каюмов. Его сняли с работы. А директора перевели в учителя.
Здоровье к Сократу-домулле возвращалось очень медленно. Он все еще не выходил на работу. Его каждый день навещали сослуживцы: приносили из аптеки лекарства, убирали в доме, готовили обед. Словно хотели оправдаться перед пожилым человеком, которого незаслуженно обидели, поверив клевете. Сократ-домулла старался не заговаривать с ними о том, что произошло, — словно бы ничего совсем и не было. Товарищи радовались, понимая, что он их давно простил…
Однажды, едва рассвело, шумно распахнулась калитка и во двор вошел Нигматулла-ака. Потрясая над головой газетой, он засеменил к дому.
— С вас суюнчи! За радостную весть! — закричал он Сократу-домулле, вышедшему навстречу. — Я так спешил, чтобы никто не успел меня опередить! На, прочитай-ка! — и он, улыбаясь, сунул в руки опешившему Сократу-домулле утреннюю газету, еще влажную, пахнувшую свежей краской. — Поздравляю, дружище! Вам присвоено звание заслуженного учителя республики! А ты руки на себя хотел наложить. Эх, ты!
— Меня до того довели, дорогой мой, что я не мог смотреть в глаза моим ученикам! Ты можешь себе представить, что это такое! Мне казалось, они презирают меня. А если так, то зачем я? Зачем жить? Я не представляю себе жизни без них, без моих дорогих учеников.
— Пожалуйста! Теперь можете освещать дорогу своим ученикам, светить как солнце!
Умид сидел, глубоко задумавшись, держа в руках пиалу с остывшим чаем. Сократ-домулла улыбнулся, похлопал его по плечу.
— Об этом случае я никому до сих пор не рассказывал. Стыдно было. Главное, нельзя терять самообладания. И ни в коем случае не сторонись людей. Но только будь прозорливым, чтоб не обмануться. Сторонись ненадежных друзей. Они опаснее, чем открытый враг. Обопрешься на такого, подумав, что поддержит, — да и провалишься в пустоту. Еще бойся тех, у кого равнодушный взгляд, кто с одинаковым выражением смотрит и на выступления клоунов и на бой быков. Они не могут обрадоваться тому, что ты живешь, и не станут печалиться, если умрешь. Берегись таких, Умиджан!..
