…Все эти дни Умид старался не думать о Хафизе. Но его выдержки хватило ненадолго. В один из дней во время обеденного перерыва он пошел не в столовую, а прямехонько направился к автобусной остановке. Через час он был уже во дворе медицинского института. Купил в киоске газету и, присев на скамейку около памятника профессору Слониму, стал просматривать четвертую страницу. То и дело поглядывал на ручные часы. Казалось, время остановилось. Скоро должен прозвенеть звонок на перемену, и студенты высыплют на улицу. Все-таки Умид не выдержал и зашел в коридор.
Почти одновременно со звонком из дверей всех аудиторий хлынул белопенный поток студентов. Они все были в белых медицинских халатах. И только он один среди них выделялся, как темное пятно на снегу. Его невозможно не заметить. Если Хафиза где-нибудь здесь, она увидит его. Неторопливо прошелся из конца в конец по коридору, заглядывая в открытые двери аудиторий. Скоро дадут звонок на лекцию, а он все еще не нашел Хафизу. Вспомнилось, как она увлеченно разговаривала в прошлый раз у кафедры с каким-то парнем. Что же это, у нее в привычку вошло не выходить на перемену? Может, она опять любезничает с этим парнем? Поколебавшись, Умид зашел в аудиторию. И вдруг невысокая девушка в очках преградила ему дорогу. Он и разглядеть не успел тех, кто в аудитории, она стала выталкивать его наружу. У нее был тонкий, резкий голос. Она частила без остановки о том, что в аудиторию посторонним вход воспрещен и если заведующий кафедрой увидит, что кто-то зашел в аудиторию без халата, то ей, дежурной, не поздоровится, и гораздо лучше, если он поскорее удалится отсюда…
— Вы не скажете, где Хафиза Садыкова? — перебил ее Умид.
— Она с нашим старостой на конференции врачей.
— С вашим старостой? Это такой высокий, кудрявый? — спотыкающимся голосом осведомился Умид и машинально взлохматил свои волосы.
— Да, высокий и кудрявый. Очень интересный парень. А что? — девушка усмехнулась.
— А почему… именно ее послали?
— Она же у нас комсорг.
— А может… может, она все-таки в коридоре?
— В таком случае в коридоре и ищите, молодой человек! — Девушка бесцеремонно оторвала руку Умида от дверной ручки и перед его носом захлопнула дверь.
«Какой был бы стыд, если бы это видела Хафиза», — подумал Умид, с беспокойством оглядываясь. И даже почувствовал облегчение, что ее в эту минуту поблизости не оказалось.
Коридор опустел. Умид не сразу заметил, что остался один.
Уже третью неделю Хафиза не поднималась с постели. Когда она заболела, бабушка хотела позвонить в Фергану, однако внучка запротестовала:
— Не стоит этого делать, бабушка. Вы же знаете мою маму. У нее будет сердечный приступ. Я завтра же поднимусь и пойду в институт. Стоит ли из-за пустяков их беспокоить.
Но минул день, прошла неделя, а Хафизе лучше не становилось. Лежала, отвернувшись к стене, и есть не вставала бы, да бабушка заставляла ее. Старушка не знала, что и делать. У внучки жара не было, а выглядела она — краше в гроб кладут. Корила себя, что вовремя не дала знать родителям.
— Не знаю, что и делать, детка, — приговаривала она, поправляя подушку под головой Хафизы. — Характер твоей матушки я прекрасно знаю, да как же нам быть-то теперь? И сообщить ей — плохо. И не сообщить — тоже. Осерчает на меня, что вовремя не дала знать о твоей болезни.
— Потом я сама ей обо всем расскажу, — успокаивала Хафиза, взяв бабушкину морщинистую теплую руку и подложив ее себе под щеку.
В тот день еще утром, отправляясь в институт, Хафиза чувствовала себя неважно. Прослушав всего одну лекцию по фармакологии, она отпросилась у старосты группы и ушла. Она намеревалась сразу же поехать домой и лечь в постель. Однако, когда стояла на остановке, первым подошел не ее автобус. Она машинально вошла в него и поехала к Умиду, постепенно осознавая по дороге, что ушла с занятий больше из-за того, что очень хотелось увидеть Умида, поговорить с ним, а не из-за того, что плохо себя чувствовала…
А вечером Хафиза вернулась домой поздно. Уже смеркалось, и Ташбиби-хола собиралась включить на айване свет. С шумом распахнув калитку, Хафиза вбежала во двор, на ходу швырнула портфель на курпачу, постланную на айване, и тут же присела на ступеньку, прижав к животу локти. Ей мешали высокие каблуки. Она сняла с ног туфли и отбросила их в сторону. Ее тошнило, кружилась голова. Чтобы не упасть, она ухватилась за перила айвана. К ней торопливо подошла бабушка и, приговаривая: «О аллах… О аллах…», стала придерживать ее за плечи. Хафизу трясло, как в лихорадке. Она сильно побледнела. Лоб покрылся бисеринками пота.
— С чего это тебя так, родненькая ты моя?.. — причитала бабушка, приглаживая ее волосы, упавшие на лоб.
Не в силах вымолвить ни слова, Хафиза покачала головой да наклонилась пониже, чтобы не испачкать платья.
