Благо, хлопок с полей убран. Хлопкоробам нынче уже не страшен дождь. На заготовительных пунктах огромные бурты белого золота, похожие на горы, надежно накрыты брезентом. В них есть и доля Хафизы, тот хлопок, что она собрала своими руками. Интересно, что сделают из собранного ею хлопка? Сошьют много красивых платьев, выжмут масло, с которым кто-то будет варить плов на чьей-то свадьбе… Да, осень — это пора свадеб. Особенно много их играют сейчас в кишлаках, где закончены полевые работы. С приходом ненастья дехканам перепадает время для отдыха. В такой день собираются в местной чайхане старики и ведут промеж себя такой примерно разговор: «Коль подошло время, пусть идет дождь себе на здоровье. Когда на дворе непогода, гораздо приятнее посидеть под кровом: не думаешь, что тебя ожидает работа в поле. Да и неожиданного прибытия начальства опасаться не надо. Небось отдыхают нынче секретари и обкомов, и райкомов, и председатели колхозов, которые все лето без передышки колесили на машинах по всей земле вдоль и поперек, перелетали из района в район на самолетах. Им теперь до весны с силами собираться надо, и нам поспокойнее да хлопот поменьше — встречать некого. Что и говорить, гостю-то мы всегда рады! Но в такую пору все же лучше дома посидеть да внуков побаловать…»
Со двора доносились голоса матери и бабушки. Они, видно, были заняты приготовлением завтрака в летней кухне. Наверно, мама варит свой любимый шалгам-хурди — рисовый суп с репой. Вчера обещала, что сегодня сварит. Отец не любит этого супа, и дома, в Фергане, она его никогда не готовит. Поэтому, когда приезжает в Ташкент, всегда варит шалгам-хурди.
Хафиза вернулась к кровати и снова легла в постель. Сегодня воскресенье, и она может себе позволить понежиться. Пусть бабушка и мать думают, что она еще спит. Не то станут корить, что она совсем уж облепилась…
Хафиза подложила под щеку ладонь и задумчиво посмотрела в окно. По стеклам, словно перекрученные жгуты, хлестали длинные струи дождя. День серый, неприветливый. Так неприютно от него, что не хочется вставать. Лежала бы и лежала… Наверно, и прежде бывали такие дни. Но Хафиза их как-то не замечала. Раньше, когда она думала про Умида, все вокруг нее светлело…
«Разве можно быть недовольной, если весной цветут цветы? Разве можно сетовать, когда летом властвует саратан? Можно ли грустить оттого, что осенью идет дождь? — думала Хафиза, желая себя успокоить. — Все должно быть в свое время… Если зимой или осенью зацветут вдруг цветы, людей это больше удивит, чем обрадует. Многие в этом даже увидят дурное предзнаменование… Помнится, — в каком же году это было? — пожаловала ранняя весна. Все радовались — и люди, и сама природа. И неожиданно в одну ночь на расцветшие урючины и миндаль выпал снег. И утром еще все валил и валил крупными лохматыми хлопьями. Казалось, холоднее той поры никогда еще не было… В тот год не уродились ни урюк, ни миндаль, ни персики…»
Хафиза потихоньку встала. Неслышно прошла в соседнюю комнату. Сняв телефонную трубку, набрала номер. Ей тотчас ответили:
— Вас слушают. — Голос был низкий, хрипловатый.
— Это научно-исследовательский институт селекции? — спросила Хафиза.
— Совершенно верно.
— А кто это… говорит?
— Профессор Абиди.
Хафиза растерялась и целую минуту не могла вымолвить ни слова. Мембрана телефонной трубки хрипела, шелестела. В ухо били отрывистые слова:
— Я слушаю. Говорите…
Хафиза осторожно положила трубку на место.
В город пришла осень. Рыжая мокрая осень.
