— По-моему, уже говорила, — я прочистила горло, непроизвольно сжав кулаки. — Потому что люблю его. И мне невыносимо даже думать о том, что Кирилл меня презирает. Что я навсегда потеряла его уважение.
— Вы думаете, что потеряли его уважение и поэтому вам больно?
Ну вот, опять! Я закатила глаза и кивнула. Спасибо, хоть платить не надо этому спецу!
— Правильно ли я понимаю: то, что он презирает вас, по вашему мнению, и плохо думает о вас, ранит больше, чем то, что его нет в данный момент рядом с вами в качестве вашего жениха?
Бац! Я долго смотрела ему в лицо с нескрываемым удивлением, пытаясь переварить эту фразу.
— Вы не хотите отвечать? — маленькие глазки терапевта совсем превратились в щелки из-за легкой сочувствующей улыбки. — Или вы задумались?
— Я думаю, почему вы не верите мне.
— Я верю вам. Просто задал вопрос, чтобы лучше понять. Пока я вижу, что вы не совсем осознаете, что именно причиняет вам дискомфорт.
Все, он меня достал. Я поднялась с кресла и нацепила на плечо сумку, уже собираясь громко хлопнуть дверью. Валентин Константинович не шевельнулся, молча, с той же улыбкой наблюдая за моими передвижениями.
— Советую вам прийти еще. Может быть, у вас появятся интересные мысли после нашего разговора, но чуть позже. Возвращайтесь в любом случае.
Я громко выдохнула и вернулась в кресло.
— Вы хотите сказать, что я больше переживаю из-за того, что потеряла уважение к самой себе, чем из-за того, что меня бросил любимый человек?
Терапевт поднял брови.
— Вы сказали это сами.
— И что мне делать?
Он снова улыбнулся, на этот раз, сама не знаю, почему, его улыбка не вызвала у меня такого раздражения, как прежде.
— Будем работать.
…Конечно, вопросов после приема осталось больше, чем ответов. Но сильнее всего в этом путешествии к мозгоправу меня смущал тот факт, что больница, в которой он арендовал кабинет, находилась в опасной близости к школе, в которой работал Кирилл. Заборчик из железной сетки, выкрашенный небесно-голубой краской, гогочущие старшеклассники на парапете, малыши, носящиеся по двору и лупящие друг друга тугими портфелями — школьный мир когда-то соединил нас и казался теперь «прекрасным далеко», безвозвратно утраченным, как и наши отношения. Я подошла вплотную к забору и взялась за ограду. Собственно, чем я рискую? Ведь нет никакого решения суда, по которому мне запрещено видеть Кирилла и приближаться к нему ближе, чем на пятьдесят метров. Я решительно свернула на дорожку, ведущую к центральному входу.
Я никогда не была у него на работе, и поэтому, чтобы найти дорогу к кабинету, пришлось искать проводника — так я поймала за шиворот смешного худющего парнишку с веснушчатым лицом и огненно-красными волосами.
— А там, на втором этаже. Возле учительской! — хрипло крикнул он и снова рванул по коридору, размахивая руками.
Кабинет располагался точь-в-точь, как в нашей школе — в небольшом темном закутке, совсем неприметный рядом с широкими, настежь открытыми дверями учительской. Боясь, что учителя начнут спрашивать, кто я такая, юркнула в тень и вежливо постучала пару раз. Бешеные удары непонятно куда несущегося сердца слышались так отчетливо, что я могла даже не сообщать заранее о своем прибытии. Прошло две-три минуты. Молчание.
— Девушка, да нет там никого!
Я вздрогнула. На меня, опираясь на швабру и с подозрением прищурив один глаз, смотрела старенькая техничка.
— Я к Кириллу Петровичу.
— Вижу, — проворчала она, загромыхав жестяным ведром. — Нет его. В отпуске.
Мои плечи непроизвольно опустились, а сердцебиение вдруг почему-то совсем прекратилось — теперь я вообще не чувствовала себя живой. Так долго настраивалась, так хотела — и все зря!
Совсем рядом с выходом из учительской внезапно послышались голоса.
— А я вам еще раз говорю — я уже просила Людмилу Степановну, она обещала вам лаборанта!
— Когда это было, Татьяна Дмитриевна?! У меня такой бардак в лаборантской — я сама никогда не управлюсь, кроме того, меня уже второй год завтраками кормят! Вы приводили мне девочку, эту, как ее… Юлю! Но они все бегут отсюда — часов не дают, а столько дел и так мало платят… Студента надо брать, я сразу говорила! Но такого, чтоб серьезного, тихого, не дай Бог еще нахимичит мне там…
Я пригляделась: судя по всему, эта высокая, полная женщина с уставшим, раздраженным лицом — директор школы. Не знаю, как, но директоров всегда определяю безошибочно — у них совершенно определенное выражение лица и что-то общее всегда есть даже в движениях. Я нерешительно вышла из тени и приблизилась к ним. Так бывает — ты стараешься не думать о том, что намереваешься произнести, потому что первой же мыслью твоего внезапно проснувшегося разума будет: «Не-е-е-ет! Не дела-а-а-ай этого-о-о-о!»
— Здравствуйте. Простите, я тут случайно услышала…
Кирилл меня убьет.
Впрочем, денег у меня кот наплакал, а времени свободного — до фига. Так почему бы и нет?
Обе женщины воззрились на меня с нескрываемым интересом и удивлением — бледная, худая девушка в белой курточке, возникающая из темноты школьного коридора аки призрак Плаксы Миртл.
