— Стась, пойдём, — он кладёт мне руку на плечо, проводит ею по шее, устраивает на моей скуле. Потом второй рукой на другую сторону лица, припадает ко мне и целует в губы. Ах, какие мы нежные! Ах, какие мы страстные! Прямо показательные выступления. Шесть-ноль, шесть-ноль, шесть-ноль, шесть-ноль, ой, пять-шесть… Последнее за то, что прикусил малость. Выдал нервишки! А я ведь часть этого дома! Я статуя при входе! Мне не положено отвечать и языком ворочать. Я бесстрастен, холоден, я из гипса или из мрамора. Но Руслан вдруг резко просовывает руку за шею, другой под коленку, дёргает, пытаясь тащить. Ремень впивается в живот, я начинаю истерично ржать. Получается что-то типа кашля. Стоцкий не понимает, что держит меня? Он лезет ко мне за спину, видит ремень.
— Ста-а-ась, — страшно шепчет он в ухо мне, пытается достать до узла, я бью по его рукам. — Стась! Зачем? Зачем это? Стась, расстёгивай!
Руслан таки скручивает мои руки, наваливается на меня и видит, что пряжки нет, что там узел. Он сразу отпускает меня. Хлесть! Пощёчина! Голова дёрнулась и бахнулась о мою колонну, о мой второй позвоночник.
— Что ты наделал, придурок? — шипит он, а из глаз этих хлорных яд клубится. Но у меня иммунитет на его яд, на его пощёчины.
— Звони Груму! Пусть дезактивирует всё здесь!
Опять хлесть по щеке!
— Идиот! Упрямый блядун! Это невозможно! Я даже не знаю точно, когда должно рвануть и где!
— Тогда оставь меня и спасай свою задницу! Так как рванёт здесь, там над куполом.
— Стась, я сейчас что-нибудь придумаю. Развяжу! — он нагибается, опять сцепляет мне руки, вгрызается в узел зубами. А я, упрямый блядун, давлю животом на узел, стягиваю крепче. Его зубы соскальзывают, не получается, узел крепче. Он, намучившись, отодвигается, тяжело дышит, смотрит на меня зверем:
— Зачем ты это делаешь? — орёт мне, и в его глазах уже не злость, а дрожит отчаяние. Отчаяние консистенции слёз и вкуса моря.
— Я поклялся себе, что ты меня не получишь! Что лучше сдохну! Я тебе как только ни говорил это, как только ни посылал тебя! Ты не понимаешь, ты больной! Ты сломал мне жизнь! Из-за тебя я столько лет без семьи, я вынужден был зарабатывать на учёбу и на жизнь таким способом, что я опротивел сам себе. Из-за тебя у меня всё здесь выжжено, я любить не могу. Только ненавидеть!
— А ты не сломал мне жизнь? Ты отравил её собой! Сначала отравил, а потом сказал: «Нет!» — и противоядия не оставил. Думаешь, мне не больно? Почему, если ты «не голубой», как ты мне тогда сказал, ты стал спать с мужиками? Почему не со мной? Я бы сделал всё для тебя! Ты бы крутил мной, как хотел! Может, я бы исцелился? И все бы были счастливы!
— Все — это кто? Я? Видишь, как я счастлив! Как я собрался жить с тобой! Хочешь, чтобы я был твой, останови взрыв! Обещаю, поеду с тобой!
— Я не могу! — Руслан упёрся лбом о пол. — Сдался тебе этот дом! Этому чурке так и надо! Он, в конце концов, тебя продать хотел!
— А ты — купить!
— Давай я ещё раз попробую развязать, не может быть, чтобы не получилось! Уже полпервого! Стась, я люблю тебя!
— Погибнем вместе, любимый! — улыбаюсь ему я. Руслан видит валяющийся карабин от ремня, пытается с его помощью пролезть в узел. Я опять мешаю. Тогда он врезал мне под дых. А-а-ап! Воздуха! Потемнело в глазах. Только шевеление его головы у живота. Но у него всё равно не получается. Тогда он задирает рубашку и начинает целовать, забираясь губами выше и выше. Садится мне на ноги, целует лицо, шарит по плечам, забирается в волосы. Потом дёргается, хватается за карман, вытаскивает телефон. Тыкает в него, смотрит наверх, соскакивает, выбегает с галереи на траву, во двор. Слышу, он ругается в трубку:
— Бери, бери, тварь! Где ты? Бери!
Видимо, Пётр Карлович недоступен. Руслан смотрит на часы, смотрит на меня, кричит:
— Стась, ты же куришь! У тебя есть зажигалка?
— Нет! Беги, Руслан! Если ты будешь тут, то придётся объяснять потом в органах, кто виноват.
— Это ты его защищаешь? Мазурова?
— Да!
— Не получится его защитить.
— Получится! Тебе Мурад лгал! Между ними не было никаких конфликтов и мордобоев, мотива расправляться с ним у Мазура нет! А вот тебя посадят! За меня! За Олеся! За маму! За плитку вот эту мудахерскую! — я стучу ладонью по стене.
— Тогда… тогда сдохни! — Руслан падает на колени, и слёзы уже заливают его щёки, он кричит сквозь рыдания: — Сдохни! Как я тебя люблю… Почему всё так? Почему всё напрасно!
— Уходи! — кричу в ответ и пытаюсь удержать уверенность в голосе. Я чувствую, что близко, чувствую, что вот-вот. Не случайно ведь он не заходит на крыльцо. И мне страшно. У меня нарастает внутри какая-то вулканическая активность, боюсь, не смогу её подавить. Она вырывает из меня судорожный выдох. И мне уже не кажется моя затея удачной. Тогда, в кабинете Мазурова, я был более уверен в своих действиях. Я закрываю глаза.
Раз… два… мама, я так тебя люблю, три… четыре… Олесь, я скоро буду рядом, пять… шесть… семь… Андрей, я простил тебя, правда, мне жаль, что мы так встретились, восемь, девять, как страшно, десять…
