Он стремительно выходит из комнаты и столь же стремительно возвращается. Кидает на постель красную толстую книгу, хлопает дверью, и вновь я один в доме. Вот идиот! Притащил мне книгу афоризмов! Первое, что попалось… В книге есть закладки, видно, что хозяин заглядывает в неё. Размышляет. Что-то подчёркнуто. Ну-ка! Г. Малкин: «Мощь жизни так не соответствует ничтожности существования, что впору извиняться за своё рождение». А. Шопенгауэр: «Есть одна для всех врождённая ошибка – это убеждение, будто мы рождены для счастья». Подчёркнуто много, много мудрого, много про меня. Чёрт! Он подчёркивал мои мысли! Мои, а не какого-то Шопенгауэра или Малкина. Эти афоризмы только расстраивают меня ещё больше. Такие книги нужно преступникам в камеры-одиночки выдавать, чтобы им было ещё хуже, чтобы задумались над своей никчёмностью. Блин, мог бы «Графа Монте-Кристо» принести, чтобы я веселее готовился к предстоящей мести.
Хозяева моей тюрьмы приехали уже вечером - услышал, как захлопали двери, ожил телевизор в гостиной, Иван и Мазуров о чем-то говорят. Я сижу спиной, подперев дверь, прислушиваюсь. Хочется постучаться, хочется заорать, обо мне не помнят, что ли? Они жрут? А я? Блин…
Не менее двух часов просидел так. Умереть можно от неизвестности. Рядом эта книга афоризмов. Блиц-прогноз! Как делала Гала в моменты бабско-философического настроения. Открываю наугад, читаю первое попавшееся: «Мне осталось жить всего сорок пять минут. Когда же мне всё-таки дадут интересную роль? Ф. Раневская». Нормально… Сорок пять минут… Уже не слышно трескотни телевизора, Иван, очевидно, ушёл куда-то к себе, за окном стремительно потемнело. Слышу только, как хозяин дома ходит туда-сюда мимо моей двери. Чего ходит? Оп! И сорока пяти минут не прошло!
Скрежет ключа в замке, я отскакиваю на середину комнаты. За открывшейся дверью стоит Мазуров. Чёрные волосы, так красиво вчера уложенные мною, растрёпаны в разные стороны, глаза масляно блестят, на губах ухмылка. Он в приличном домашнем костюме, какие носят киношные бюргеры в глубокомудрых европейских фильмах. Мазур щёлкает пальцами, мотает мне головой и изрекает:
— За мной!
Голос весёлый. И пьяный. Я иду за ним по коридору, мимо тёмной гостиной, сворачиваем направо, там залитая светом комната – кабинет. Шкафы упираются в потолок, внутри книги, альбомы, какие-то коробки. Тут же два кресла из эпохи ампир, которые подпирают классический торшер с золочёными фигурками хищных птиц около красного абажура. Шикарный письменный стол, на нём бумаги, меж которыми початая бутылка коньяка, рядом блюдце с нарезанным лимоном. Хозяин пил в одного в своих деловых чертогах. Он показал мне рукой, чтобы проходил в комнату, а сам присел на письменный стол. Взял за горло бутылку и сделал неслабый глоток коньяка. Сморщился, схватившись за нос, подцепил ножом лимон и зажевал. Нож обтёр о штаны. Этот нож, материализовавшийся в его руках, очень красивый: скиннер с тонким лезвием, с чернением в виде дракона на нём, рукоятка инкрустирована зелёными камушками. Нож изогнутой формы малазийского типа, этакий артефакт с джонки китайского пирата. Я отошёл в центр кабинета, ближе к шкафу.
— Как ты жил всё это время? — развязно-пьяным голосом спрашивает меня Мазуров, перекладывая нож из руки в руку.
Я молчу. С чего мне отчитываться перед ним? Да и о чём говорить? Поведать, что из-за того случая еле институт закончил? О том, что не смог по специальности устроиться? В приличные фирмы проституток на работу принимают только в качестве проституток, а не в качестве дизайнеров!
— Молчишь? Спроси, как я жил!
И я опять молчу. Мне неинтересно, как он жил. На зоне вряд ли хорошо живут.
— Спроси, о чём я мечтал всё это время!
Молчу. И так понятно, убить меня.
— Я же спал плохо, - стучит себя в грудь этот исповедующийся, - о тебе думал. Тебе не икалось?
Молчу. Не икалось! Не до тебя было!
— Ты, блядь, снился мне! Ага! Мне мать родная и дочь единственная не снились так часто. И главное! В каждом сне мне снились твои глаза! Слепой!
Мазуров сполз со стола и медленно направился ко мне.
— А ты знаешь, как сдох Серёга Филин?
Я молчу. Мне неинтересно, как он сдох, туда ему и дорога. Я начинаю медленно отступать от пьяного Мазура.
— Его нашли повешенным! Скажешь, что так ему и надо? Он мой друг! Был. Друзей ведь не выбирают! Они просто есть и всё! Да, он был шизанутый! Блядь… Он не соображал, что делал тогда! А ты! Это ты его удавил своими глазами!
Я молчу. Никакого раскаяния он не добьётся, Филина мне нисколько не жалко. Меня сейчас больше интересует нож в руках самого Мазура, тем более что я уже упёрся спиной в глухую дверцу шкафа.
- Знаешь, что я хочу сделать с тобой?
Я молчу, и мне стало страшно. Он всё-таки придумал какую-то месть? И я отлично сознаю, что никто не заступится, никто не будет искать, никто не пожалеет. Мазуров подошёл совсем близко, ощущаю на себе движение его мышц, дыхание и агрессию. Он схватил меня за подбородок левой рукой, а правой рукой с ножом опирается в вертикаль шкафа.
