– Не позволяйте себе лишнего, господин поручик, – из окна на втором этаже караулки выглядывал воевода. – Как видите, ни вашей супруги, ни её машины тут нет. Поищите в каком-нибудь другом месте. Возможно, она уже дома, дожидается вас…
Ещё один щелчок, и створка ворот медленно поползла обратно.
**
Слова, сказанные начальником охраны лишь для того, чтобы поскорее избавиться от назойливого посетителя, тем не менее, ободрили Сомова.
Как же он сам-то не подумал об этом?! Конечно! Где же ей ещё быть? Дома, дома! Закончила свои дела и поехала домой! Он сюда, она туда. По пути разминулись!
УАЗ «Комиссар» выскочил на Приморский проспект и помчался на север.
Сомов в точности до наоборот повторял дневной маршрут жены: Ушаковская набережная, Сталинская, Пироговская… Чёрный внедорожник нёсся по выделенной полосе, предназначенной для движения служебного автотранспорта и личных авто «светлых». На тех участках маршрута, где спецполоса отсутствовала, он включал «крякалку» и мчался, игнорируя сигналы светофоров, опасно маневрируя и выезжая на полосы встречного движения. Редкие машины и многочисленные велосипедисты послушно расступались перед тяжёлым броневиком, постовые старательно не замечали нарушителя.
Будь он обычным гражданином, с его личного счёта на штрафы уже была бы списана неподъёмная для любого «синего» и даже «красного» сумма, права бы автоматически аннулировали, а за проезд по выделенке вообще могли люстрировать. Но он не обычный гражданин, он часть Системы. И он очень спешит.
Конечно же, она дома! Ждёт его. Одна, напуганная, оттого что его самого так долго нет. Наверное, названивает ему, а он, дурак, картонная башка, телефон на работе оставил! Извёлся весь, из мухи слона раздул! Быстрее, быстрее!
Он включил радио, чтобы заглушить в себе монотонную трель тревоги. Но отвлечься не получилось. Бархотноголосый Ермак исполнял старинный шлягер про любовь и разлуку. «Не хо-одят одна-а без друго-ой…» Сомов выругался и отключил «шарманку».
Никаких разлук! Всё встанет на свои места, как только он посмотрит в глаза цвета чистейшего янтаря. И это будет лучший подарок к ИХ дню! Ничего другого ему не надо! Вообще ничего!
С визгом шин УАЗ свернул на придомовую территорию, промчался, распугивая голубей и прохожих, к центральному подъезду и вырулил на стоянку.
Закреплённое за Настиной машиной место пустовало.
Она не возвращалась домой.
Сомов вышел из машины и потерянным взглядом уставился на асфальтовый прямоугольник, очерченный с двух сторон белыми разделительными полосами. Почти возле самой таблички с номером парковки на асфальте темнела зеленоватая лужица антифриза.
«Может, она сдала Муську в ремонт, а сама вернулась на такси?» – безо всякой надежды подумал он и медленно направился к подъезду.
**
Тишина, которую обычно называют мёртвой, казалось, материализовалась, и каждый шаг давался с усилием. Он продирался через эту тишину, как через густой ельник. Ванная, туалет, кухня, спальня… Везде тихо и пусто.
Цветы, которые он утром подарил ей, так и стояли в белой вазе на прикроватном столике рядом с их свадебной фотографией. Он загодя купил огромный букет её любимых флоксов и спрятал его в оружейном шкафу, чтобы утром, пока она ещё спит, поставить цветы перед кроватью. Возле платяного шкафа на ковре стояли открытые картонные коробки из-под обуви, рядом валялись полусапожки из белой замши и лакированные туфли на шпильке. На спинке кресла белела блузка, на подлокотнике висели нейлоновые колготы. Она как будто была всё ещё где-то здесь или только-только вышла куда-то ненадолго.
Он присел на край кровати. От пережитого напряжения и отчаянья его непреодолимо клонило в сон. Хотелось упасть и забыться, чтобы, проснувшись, понять, что всё это было обычным кошмаром, безвозвратно истаивающим с первых секунд пробуждения.
Стоило прикрыть глаза, как он увидел её.
Она была совсем рядом. Друг от друга их отделял только тонкий прозрачный занавес, и потому черты её лица были нечётки. Она шла к нему, но никак не могла найти прореху в этой нескончаемой пелене. А он звал, беззвучно повторяя её имя, силился разорвать эту возникшую между ними преграду, но хватал только пустоту. Настя шла к нему, но с каждым шагом становилась всё дальше, её черты бледнели, словно она истачивала себя об это невидимое полотно.
Пронзительный клёкот телефонного звонка вырвал его из оцепенения.
Он вскочил, метнулся в коридор, сорвал со стены трубку, молясь, чтобы это оказалась она.
– Саша… – выдохнула трубка голосом генерала Бурцева.
Того самого Бурцева, под началом которого Сомов работал следователем и носил капитанские погоны. Того самого Бурцева, который требовал для Сомова люстрации на трибунальной комиссии. Генерал звонил лично, что могло означать только что-то из ряда вон выходящее. И это неуставное мягкое «Саша» в обращении начальника следственного Управления также не обещало ничего хорошего. Страшным грозило. Потому и мягкое, чтобы удар смягчить.
Сомов внутренне сжался.
– Саша… – повторил генерал. – Слышишь меня?
– Так точно! – выкашлял Сомов.
