– Это был рассчитанный риск, моя дорогая, интересный риск. Вы спросите почему? Потому что жизнь не растоптала вас. Вы не сели на шею родственников-мужчин и не принялись оплакивать прошлое. Вы встали на ноги и, работая локтями, сумели собрать кругленькую сумму, украв для начала деньги из кошелька убитого и у Конфедерации. На вашем счету убийство, похищение чужого жениха, попытка адюльтера, ложь и всякого рода сутяжничество, которого лучше не касаться. Замечательные деяния, все без исключения. Они показывают, что вы – человек энергичный и решительный, и ради этого мне стоило рискнуть. Забавно помогать людям, которые и сами себе помочь в состоянии. Я даже без расписки ссудил бы десять тысяч этой римской матроне, миссис Мерривезер. Она начала с корзинки пирожков, а посмотрите на нее теперь! Пекарня и полдюжины рабочих, счастливый дед развозит готовую продукцию, а этот ленивый маленький креол, Рене, трудится в поте лица и вполне доволен своей судьбой. А взять этого горемыку-полчеловека Томми Уэллберна – тянет как миленький за двоих здоровяков. Или… но не буду больше, а то утомлю вас.
– Вы уже утомили меня. Утомили до смерти, – холодно обронила Скарлетт, надеясь вызвать у Ретта раздражение и тем самым отвратить его от разговора об Эшли.
Но он только улыбнулся мельком и, отказавшись поднять перчатку, продолжал:
– Таким людям стоит помогать. Но Эшли Уилксу – увольте! Этому племени нет места в нашем перевернутом мире. Всякий раз, когда мир переворачивается, оно погибает первым. А как иначе? Они не заслуживают права на выживание, потому что не боролись, не знали, как бороться. Мир летит кувырком не в первый раз и не в последний. Подобное случалось прежде, случилось и сейчас. И когда это происходит, каждый несет потери и все находятся в равных условиях. Каждый человек начинает с нуля, ничего не имея за душой. То есть ничего, кроме практической сметки и умелых рук. Но у отдельных экземпляров, вроде Эшли, нет ни практической сметки, ни умелых рук, но, даже если б и было, у них не хватило бы мужества пустить их в ход. Вот так они и оказываются в самом низу. И по заслугам. Это закон природы, и миру без них легче. Но всегда есть горстка упорных, они пробьются и, дайте срок, снова окажутся на прежних позициях, как будто мир и не перевернулся.
– Да вы же сами нуждались! Вы только что сказали, что отец оставил вас без цента в кармане! – возмутилась Скарлетт. – В таком случае вы должны бы понять Эшли и посочувствовать ему.
– Я очень даже понимаю, – сказал Ретт, – но будь я проклят, если начну сочувствовать. У Эшли было куда больше шансов, чем у меня за порогом дома. По крайней мере, у него были друзья, которые приютили его, в то время как я превратился в отщепенца. И чего же добился Эшли?
– И вы еще сравниваете его с собой, вы, самодовольный тип! Он не такой, как вы, и слава богу! Он не станет, как вы, марать руки, наживая деньги с помощью саквояжников и янки! Он честный и благородный!
– Но не очень честный и благородный, если принимает помощь и деньги от женщины.
– А что еще ему оставалось делать?
– Кто я такой, чтобы ему советовать? Я только знаю, как поступил я сам, когда меня выгнали, и как действую теперь. И знаю, чего достигли другие мужчины. Мы сумели разглядеть свой шанс на руинах цивилизации, и мы максимально использовали его, одни честно, другие – не очень. Мы до сих пор используем его. Но разные там Эшли имели точно такие же шансы – и что? Они не расторопные, Скарлетт, не смекалистые, а только расторопные заслуживают выживания.
Она не слушала его. В памяти воскресла сцена, замаячившая перед ней несколько минут назад, когда Ретт только начал говорить. Она вспомнила холодный ветер, гулявший по фруктовому саду, и Эшли, стоявшего у кучи кольев и глядевшего отрешенно вдаль поверх ее головы. Тогда он еще произнес… Что же он произнес? Какое-то нелепое немецкое слово, которое показалось ей ругательным, и долго рассуждал о конце света. Тогда она не поняла, что он имеет в виду, но теперь к ней пришла смутная догадка, и от этого ей стало больно и тяжело.
– Вот и Эшли сказал…
– Да?
– Как-то в «Таре» он говорил о… о сумерках богов, о конце света и прочей ерунде.
– Götterdämmerung! – В глазах Ретта отразился неподдельный интерес. – О чем еще?
– О, я точно не помню. Тогда я не обратила на это внимания. Ах да… Кажется, о том, что сильные выдерживают испытание, а слабые отсеиваются.
– Выходит, он все понимает. Тем хуже для него. Большая их часть не способна понять и никогда не поймет. Всю жизнь они будут удивляться, теряясь в догадках, куда же делось прежнее очарование. И будут гордо и молчаливо страдать от своей никчемности. Но он понимает. Он знает, что обречен.
– Ничего подобного! Нет! Пока я дышу!
Ретт спокойно посмотрел на нее; на смуглом лице не дрогнул ни один мускул.
– Скарлетт, как вам удалось уговорить его переехать в Атланту и заняться лесопилкой? Он очень сопротивлялся?
В воображении Скарлетт живо возникла сцена разговора с Эшли после похорон отца, но она быстро выбросила ее из головы.
