– Моя дорогая, кому, как не вам, знать Чарлстон! Вы же бывали в этом городе. Мои родные могут быть бедны, но они обязаны считаться с условностями света. А как им быть, если вскроется, что они живут на деньги азартного игрока и спекулянта? В общем, был пущен слух, будто бы отец оставил огромную страховку, что он разорился и умер голодной смертью, но исправно платил за нее, ради того, чтобы потом его семья не знала нужды. Таким образом, он теперь предстал еще более истинным джентльменом старой школы, чем был прежде. По сути, мучеником, пожертвовавшим собой ради благополучия семьи. Надеюсь, он переворачивается в гробу от сознания того, как хорошо теперь устроились мать с сестрой, несмотря на все его старания… Отчасти мне жаль, что он умер, потому что он желал смерти… был даже ей рад.
– Но почему?
– Фактически он умер, когда Ли сдался. Знаете, есть такой тип людей. Он никак не мог приспособиться к новым порядкам и тратил свою жизнь, толкуя о добрых старых временах.
– Ретт, неужели старики все такие? – спросила Скарлетт, вспоминая отца и то, что о нем говорил Уилл.
– Да боже мой, нет, конечно! Посмотрите хотя бы на дядю Генри и этого старого облезлого кота, мистера Мерривезера. Они воспрянули духом, маршируя с ополчением, и мне кажется, что с тех пор у них прибавилось сил и появился блеск в глазах. Сегодня утром я встретил старого Мерривезера – он теперь развозит булочки и так костерит свою конягу, что любой армейский погонщик мулов позавидует. Говорит, что, взяв вожжи, помолодел на десять лет. Еще бы: сбежал из дому, где его допекала сноха. А взять вашего дядю Генри. Его хлебом не корми, дай только выступить в суде в защиту вдов и сирот против саквояжников – думаю, даже бесплатно. А не будь войны, он так бы и доживал век, кляня свой ревматизм. Они обрели вторую молодость, потому что снова приносят людям пользу и чувствуют, что нужны им. И рады, что новая жизнь дала старикам шанс проявить себя. Вместе с тем найдется немало людей, молодых людей, которые чувствуют себя так, как чувствовали наши с вами отцы. Они не могут и не хотят перестроиться, и здесь я вынужден перейти к неприятному вопросу, который хотел обсудить с вами, Скарлетт.
Резкая смена темы застала Скарлетт врасплох, и она, запинаясь, проговорила:
– А… что такое… – А про себя простонала: «Ну вот, дождалась! И как мне теперь изворачиваться?»
– Зная вас, я не должен был бы ожидать от вас ни честности, ни правдивости, ни порядочности в сделке. Но, как ни глупо, я вам поверил.
– Не понимаю, о чем это вы?
– Думаю, понимаете. Да и вид у вас очень виноватый. Когда я ехал к вам по Плющовой улице, меня окликнула из-за изгороди не кто иная, как миссис Уилкс! Конечно, я остановился поболтать с ней.
– Вот как?
– Да. Мы мило побеседовали. Она считает, что я поступил геройски, встав за защиту Конфедерации, пусть и в последнюю минуту, и давно хотела мне это сказать.
– Какая ерунда! Мелани просто дура. Из-за вашего геройства в ту ночь она могла умереть.
– Полагаю, она сочла бы, что отдала свою жизнь за правое дело. Я спросил, что она делает в Атланте. Она удивилась моей неосведомленности и пояснила, что теперь они живут здесь и что вы по доброте душевной взяли себе в партнеры Эшли.
– Что из того? – резко бросила Скарлетт.
– Когда я давал вам деньги на лесопилку, то поставил перед вами одно условие, с которым вы согласились, и это условие заключалось в том, что вы не будете поддерживать Эшли Уилкса.
– Вы невозможный человек. Я вернула вам все ваши деньги. Лесопилка принадлежит мне, и я могу делать с ней все, что мне заблагорассудится.
– А не скажете ли мне, каким образом вы сколотили капитал, чтобы расплатиться со мной?
– Я сколотила его на продаже лесоматериалов.
– То есть с помощью тех денег, которые я вам ссудил, чтобы вы сумели открыть свое предприятие. И теперь мои деньги используются для содержания Эшли. Вы женщина, напрочь лишенная чести, и, если бы вы не расплатились со мной, я с огромным удовольствием потребовал бы заплатить долг сейчас, а если бы вы не смогли, то ваша лесопилка пошла бы с публичных торгов.
Ретт говорил небрежно, вроде бы не придавая большого значения своим словам, но его глаза гневно сверкали.
Скарлетт поспешила перенести боевые действия на территорию противника и спросила:
– Почему вы так ненавидите Эшли? Мне кажется, вы ревнуете к нему.
Она уже готова была прикусить язык за необдуманные слова. Ретт откинул голову и долго смеялся, заставив ее покраснеть от унижения, потом сказал:
– Можете к бесчестности добавить самомнение. Вы никак не хотите отвыкнуть от роли первой красавицы графства, ведь так? Вы всегда будете считать себя самой хитрой девочкой, которая может обвести вокруг пальца любого мужчину, сохнущего от любви.
– Ничего подобного! – с жаром произнесла она. – Я просто не понимаю, почему вы так сильно ненавидите Эшли, и это единственное объяснение, которое приходит мне в голову.
