– Я вольная, мисс Скарлетт. Вы не можете мне указывать, куда ехать, ежели я не хочу. А когда я сама соберусь в «Тару», тогда и поеду. И только с вами вместе. Я не оставлю дитя мисс Эллен, и никто меня не заставит это сделать. И я не оставлю внучека мисс Эллен белому поганцу на воспитание. Я как жила тут, так и буду жить!
– Я не позволю тебе оставаться в моем доме и грубо вести себя с капитаном Батлером. Я выйду за него замуж, и больше не будем говорить об этом.
– Нет, будем, – медленно проговорила Мамми, и ее старые подслеповатые глаза засверкали жаждой борьбы. – Вот уж никак не думала, что все это придется говорить родной кровиночке мисс Эллен. Мисс Скарлетт, послушайте меня. Вы точь-в-точь мул в конской упряжи. Того сколько ни чисть и ни украшай новой медной уздечкой да ни запрягай в красивый экипаж, он-то все одно останется мулом. Никого он не обманет. Вот и вы как он. Одеваетесь в шелка, заимели лесопилки да магазин, деньги завелись, вот и вообразили себя породистой лошадкой, а на самом деле вы как есть мул. Но людей не обманешь. Да и этот ваш Батлер, хотя в нем есть порода, хоть он и весь такой-растакой лощеный, ровно скакун, а все одно – мул в лошадиной упряжи, под стать вам.
Нянька бросила уничтожающий взгляд на свою хозяйку. Скарлетт онемела, дрожа от нанесенного ей оскорбления.
– А раз вы сказали, что все одно выйдете за него, значит, вы такая ж упрямая, как ваш батюшка. Но запомните, мисс Скарлетт, что не уйду я никуда от вас. Вот буду туточки сидеть да смотреть, что у вас получится.
Не дожидаясь ответа, она повернулась и вышла. Знаменитая фраза Юлия Цезаря «Меня ты увидишь под Филиппами» прозвучала бы здесь не так зловеще.
Во время медового месяца в Новом Орлеане Скарлетт передала Ретту слова Мамми. К ее удивлению и негодованию, Ретт восхитился.
– В жизни не слышал, чтобы судили так глубоко и сжато, – сказал он. – Мамми умна от природы. Она из тех немногих людей, чье расположение и уважение я хотел бы завоевать. Но, поскольку я мул, боюсь, мне никогда этого не добиться. Она даже отказалась от золотой монеты в десять долларов, которую я, весь в свадебной лихорадке, хотел ей подарить. Я очень мало видел таких, кто не растаял бы при виде денег. Но она посмотрела мне в глаза, поблагодарила и сказала, что она не вольноотпущенная негритянка и мои деньги ей не нужны.
– Почему она так это восприняла? – кипятилась Скарлетт. – Почему все раскудахтались надо мной, как куры? Это мое личное дело, за кого мне выходить и сколько раз. Я всегда занималась только своими делами. Почему другим надо лезть мне в душу?
– Сокровище мое, мир может почти все простить, но только не тем, кто занимается лишь своими делами. Что же ты визжишь, как ошпаренная? Ты часто твердила мне, что тебе все равно, как о тебе отзываются. Вот и докажи это сейчас. Сама знаешь, что тебя критиковали все кому не лень за мелкие проступки, ну а если дело коснулось чего-то серьезного, то спуску здесь не жди. Сама прекрасно знала, что, выходя замуж за такого злодея, как я, скандала не избежишь. Если бы я был плохо воспитан и беден, на меня бы не взъелись. Но богатый, процветающий злодей – конечно, это непростительно!
– Ты хоть иногда можешь говорить серьезно?
– Я говорю серьезно. Благочестивых всегда раздражает, если нечестивые цветут, подобно вечнозеленому лавру. Веселее, Скарлетт, разве ты не сказала мне как-то, что деньги тебе нужны главным образом для того, чтобы можно было послать всех к чертовой матери? Так вот, у тебя есть шанс.
– Но больше всего мне хотелось послать тебя, – рассмеялась Скарлетт.
– И сейчас тоже?
– Теперь тоже хочется, но не так часто.
– Так и поступай всякий раз, когда захочется, может, полегчает на душе.
– Особенно не полегчает, – сказала Скарлетт и, нагнувшись, беспечно поцеловала Ретта.
Его темные глаза испытующе уставились на нее, как бы стараясь отыскать скрытый смысл этих слов. Так ничего и не найдя, он только рассмеялся и сказал:
– Забудь об Атланте. Забудь про старых стерв. Я привез тебя в Новый Орлеан, чтобы ты веселилась, и ты будешь у меня веселиться.
