Даже весной, накануне войны, она так не веселилась. Новый Орлеан оказался таким странным, пленительным местом, и Скарлетт пустилась в безудержное веселье, с каким приговоренный к пожизненному заключению преступник празднует свое нежданное освобождение. Город был отдан саквояжникам на разграбление, многие честные граждане были изгнаны из своих домов и не знали, где завтра искать еду, кресло вице-губернатора занимал негр. Но более веселого города, чем Новый Орлеан, который Ретт показал ей, она еще не видела. Люди, с которыми она встречалась, казалось, не знали, куда девать деньги, и швыряли их направо и налево. Ретт познакомил ее с другими женщинами – красивыми женщинами в ярких платьях, женщинами, у которых были мягкие руки, не знавшие черной работы, и они никогда не говорили о таких глупостях, как, например, тяжелые времена. А мужчины, которых она встречала… от них у любой женщины могла закружиться голова. Они совершенно были непохожи на мужчин Атланты! Они соперничали за право потанцевать с ней и осыпали ее самыми восторженными комплиментами – словом, она снова была царицей бала.
Во взглядах этих мужчин читалось безрассудство и дерзость. И некая настороженность, поскольку они слишком долго жили рядом с опасностью и уже не могли избавиться от этого чувства. Казалось, у них нет ни прошлого, ни будущего; они вежливо уводили разговор в сторону, когда Скарлетт спрашивала, чем они занимались до своего приезда в Новый Орлеан. Она не понимала этого, ведь в Атланте каждый вновь прибывший считал своим долгом представить рекомендательные письма, с гордостью рассказать о своем доме и семье, разобраться в сложных родственных отношениях, которыми были связаны почти все жители Юга. Здесь же люди были немногословны и всегда тщательно обдумывали, что сказать. Как-то раз, когда Ретт сидел с мужчинами, а Скарлетт была в соседней комнате, она услышала смех и обрывки фраз, из которых поняла, что речь идет о какой-то Кубе и Никарагуа, о блокаде, захвате земли, пиратстве, золотой лихорадке и Уильяме Уокере, расстрелянном в Трухильо. В другой раз при ее неожиданном появлении резко оборвался разговор о судьбе партизан Квонтрилла в Канзасе, она успела только услышать два имени: Фрэнк и Джесс Джеймс.
Как бы там ни было, этих мужчин отличали прекрасные манеры, они были хорошо одеты и откровенно восторгались ею, поэтому Скарлетт совершенно не волновало то, что они жили исключительно настоящим. Главное, что это были друзья Ретта, они имели большие дома и великолепный выезд; они приглашали их с Реттом на прогулки, звали на ужин и устраивали приемы в их честь. Все это ужасно нравилось Скарлетт. Ретт позабавился, когда она сказала ему об этом.
– Я знал, так и будет. – Он рассмеялся.
– А почему бы нет? – с подозрением, которое всегда вызывал его смех, спросила она.
– Это все второй сорт, отщепенцы и мошенники. Авантюристы, аристократия из саквояжников. Все они сколотили состояния на спекуляции продуктами, как твой любящий супруг, или на сомнительных государственных контрактах и темных делишках, в которые лучше не совать нос.
– Не верю. Ты меня дразнишь. Это достойнейшие люди.
– Достойнейшие люди умирают с голоду, – жестко сказал Ретт. – И живут в лачугах. Я очень сомневаюсь, что меня приняли бы в этих лачугах. Видишь ли, радость моя, во время войны я проворачивал здесь кое-какие дела, а у этих господ чертовски хорошая память! Скарлетт, ты для меня источник вечного веселья. Ты всегда безошибочно выбираешь не тех людей и не те вещи.
– Но они твои друзья!
– Ну да! Я люблю мошенников и плутов. Дни ранней юности я провел за картами на речном пароходе и разбираюсь в таких людях. Я вижу их насквозь. А вот у тебя, – он снова рассмеялся, – у тебя нет интуиции по отношению к людям, ты не умеешь отличать подлинное от подделки, великое от смешного. Я прихожу к выводу, что настоящими леди в твоей жизни были только твоя мать и мисс Мелли, но они, похоже, не произвели на тебя особого впечатления.
– Мелли! Как так? Да у нее ни кожи ни рожи. Одета как нищенка и двух слов связать не может!
– Мадам, оставьте вашу ревность при себе. Не физическая красота делает женщину истинной леди, а одежда тем более ни при чем.
– Ну, это мы еще посмотрим! Погоди, Ретт Батлер, я тебе еще покажу. Теперь, когда у меня… у нас появились деньги, я стану такой леди, каких ты никогда не видел!
– Я весь в предвкушении этого события, – сказал он.
