Даже те дамы, которых Скарлетт к себе приблизила, натерпелись от нее. Впрочем, они не роптали. Для них она олицетворяла не только богатство и элегантность, но еще и старый режим со всеми его старыми именами, старыми семьями, старыми традициями, к которым им нестерпимо хотелось приобщиться. Старые семьи, в которые они страстно хотели проникнуть, дали бы Скарлетт от ворот поворот, но дамы новой аристократии не догадывались об этом. Им было известно только то, что отец Скарлетт имел много рабов, ее мать происходила из знатного рода, жившего в Саванне, и ее муж, Ретт Батлер, раньше жил в Чарлстоне. Этого им было вполне достаточно. С ее помощью они собирались проложить себе путь в прежнее высшее общество, общество тех, кто их презирал, не наносил ответных визитов и холодно раскланивался в церквях. Можно сказать, что они скорее домогались покровительства Скарлетт, которая для них, выплывших из безвестности,
Те, кто был никем, а стал всем, совершенно неуверенные в себе, но страстно желающие произвести впечатление утонченных особ, боялись дать волю чувствам или резко возразить в ответ, чтобы их поведение не было воспринято как неподобающее для дам из высшего общества. Во что бы то ни стало они должны казаться великосветскими дамами. Всем своим видом эти женщины хотели продемонстрировать, как они учтивы, скромны и невинны. Общение с ними невольно наталкивало на мысль о высших существах, лишенных плоти, которым чужд сей порочный мир. Кто бы мог разглядеть в рыжей Бриджит Флэгерти с белоснежной кожей и сильным ирландским акцентом воровку, умыкнувшую у родного отца припрятанные деньги, чтобы добраться до Америки и устроиться горничной в нью-йоркском отеле. А глядя на меланхоличную Сильвию Коннингтон (бывшую Красавицу Сейди) и Мейми Барт, никто не заподозрил бы, что первая выросла над салуном отца в квартале низкопробных кабаков и бездомных бродяг, помогая ему обслуживать нахлынувших посетителей, а вторая, как гласила молва, раньше работала в одном из борделей мужа. Но нет, теперь это были утонченные и вполне уверенные в себе особы.
Мужчины при деньгах не так легко приобщались к новому образу жизни или, возможно, не столь терпеливо сносили требования новой знати. Они много, даже слишком много, пили на вечеринках Скарлетт, и обычно после приема кое-кто из них оставался в ее доме, к неудовольствию супруги. Но они пили совсем не так, как мужчины ее детства. Напиваясь, превращались в глупых, безобразных и мерзких животных, и, сколько бы Скарлетт ни ставила плевательниц в самых видных местах, по утрам ковры всегда оказывались загаженными табаком.
Скарлетт и презирала этих гостей, и получала от их общества удовольствие. И поскольку они ей нравились, дом был полон ими. Но всякий раз, когда они начинали раздражать ее, она презрительно посылала их к черту. И гости шли.
Они терпели даже Ретта, что было гораздо труднее, потому что тот видел их насквозь, и все понимали это. Он рубил им правду в глаза даже в своем в доме, и всегда таким образом, что нечем было крыть. Не стыдясь того, как сколотил свое состояние, Ретт всячески демонстрировал, что им тоже не следует стыдиться своих гешефтов, и редко упускал возможность высказаться там, где, по общему мнению, следовало бы помолчать.
Ни с того ни с сего за чашей пунша он мог самым любезным тоном заметить: «Ральф, будь у меня хоть немного здравого смысла, я сделал бы деньги, продавая акции золотых рудников вдовам и сиротам, как ты, а не рисковал бы жизнью, прорываясь сквозь блокаду»; «Билл, я вижу, у тебя новая конная упряжка. Продал еще несколько тысяч облигаций несуществующей железной дороги? Красиво сработано!»; «Поздравляю, Амос, с получением нового контракта от штата. Жаль, что слишком многим пришлось давать на лапу».
Дамы считали, что он отвратительно, невыносимо вульгарен. Мужчины за глаза называли его свиньей и ублюдком. Новая Атланта любила Ретта больше старой, но он не предпринимал никаких попыток ужиться и с теми и с другими. Шел своей дорогой, довольный, презрительный, глухой к мнению окружающих, настолько вежливый, что его вежливость сама по себе уже была оскорблением. Для Скарлетт он до сих пор оставался загадкой, загадкой, над решением которой она уже перестала биться. Она была убеждена, что ему вечно чего-то недоставало или будет недоставать; он либо чего-то очень сильно хотел, но не мог получить, либо никогда ничего не хотел, поэтому ему на все наплевать. Он высмеивал все, что она делала; поощрял ее нелепые выходки и оскорбительное высокомерие, глумился над ее претенциозностью… и платил по счетам.
