Разномастное общество, сплотившееся под давлением острых требований политической ситуации, объединяло одно – деньги. Поскольку у большинства этих людей за всю довоенную жизнь в кармане не водилось больше двадцати пяти долларов, теперь они ударились в мотовство, которого Атланта еще не видывала.
C приходом к власти республиканцев город погрузился в эпоху расточительства и демонстрации своего богатства, маскируя лишь внешними атрибутами утонченности порок и вульгарность. Никогда прежде пропасть между очень богатыми и очень бедными не была такой широкой. Те, кто вознесся наверх, не собирались заботиться об оказавшихся внизу, исключая, конечно, негров. Те просто обязаны были получить все самое лучшее. Лучшие школы и жилье, лучшую одежду и развлечения; кто, как не они, представлял собой политическую силу, поэтому голос каждого негра был на учете. До обнищалых жителей Атланты, которые от голода замертво падали на улицах города, нуворишам-республиканцам не было никакого дела.
Волна этой вульгарности вознесла Скарлетт на самую вершину. В ослепительных нарядах, приобретенных на неиссякающие деньги Ретта, она была необыкновенно хороша. Наступившая эпоха как нельзя лучше устраивала ее – эпоха грубая, крикливая, не в меру броская. Разодетые женщины, дома, ломящиеся от мебели, избытка драгоценностей, множество лошадей, изобилие еды и море виски… Задумываясь в редкие минуты о том образе жизни, который ведет, Скарлетт видела, что ни одна из ее новых знакомых не подходила под понятие «леди», определенное строгими стандартами Эллен. Она и сама нередко нарушала стандарты матери с того далекого дня, когда в гостиной «Тары» приняла решение стать любовницей Ретта, поэтому и в последнее время не терзалась угрызениями совести.
Возможно, происходило это потому, что ее новые друзья пусть не могли считаться леди и джентльменами, но с ними, как и с друзьями Ретта из Нового Орлеана, было безумно интересно. Куда интересней, чем с подавленными, богомольными, зачитывающимися Шекспиром друзьями ее ранних дней в Атланте. Если не считать короткой интерлюдии медового месяца, так интересно ей еще никогда в жизни не было. К тому же за спиной мужа Скарлетт почувствовала себя как за каменной стеной. Теперь о будущем можно было не беспокоиться, и ей хотелось танцевать, играть, прожигать жизнь, объедаться и опиваться, нарядиться в шелка и атлас, нежиться на пуховых кроватях и мягких диванах. И она ни в чем себе не отказывала. Видя, что Ретта это только забавляет, сбросив с себя путы детства, освободившись, наконец, от страха перед нищетой, которые преследовали ее последний год, Скарлетт добилась того, о чем мечтала всю жизнь, – делать все, что ей хочется, и посылать тех, кому это не нравится, к черту.
Она преисполнилась приятным пьянящим чувством, знакомым только тем, кто всегда готов плюнуть в лицо организованному обществу, – картежникам, мошенникам, авантюристам, всем тем, кто преуспел благодаря природному уму. Она говорила и делала именно то, что хотела, и очень скоро ее надменность уже не знала границ.
Она, не колеблясь, проявляла высокомерие к своим новым друзьям республиканцам и саквояжникам и крайне заносчиво держалась с гарнизонными офицерами и их семьями. Из всей пестрой людской массы, хлынувшей в Атланту, военных Скарлетт решительно отказывалась принимать и терпеть. В своем пренебрежительном к ним отношении она превзошла самое себя. Мелани была не единственной, кто помнил, что означает синяя форма. Для Скарлетт эта военная форма с золотыми пуговицами навсегда осталась олицетворением испытанного во время осады страха, панического бегства, грабежей и пожаров, безысходной бедности и изнурительной работы в «Таре». Разбогатев и заручившись поддержкой губернатора и многих видных республиканцев, она могла пренебрежительно относиться к любому военному в синей форме, который попадался ей на глаза, что с удовольствием и делала.
Ретт как-то лениво заметил ей, что большинство гостей-мужчин, которые собираются под их крышей, не так давно тоже носили синюю форму, но Скарлетт с едким сарказмом ответила, что янки не кажутся ей янки, если на них нет формы. На что Ретт, пожав плечами, заметил: «О последовательность – ты бесценный дар!»
Скарлетт, ненавидевшая ярко-синие мундиры, как могла унижала их обладателей, которые терялись в догадках и тем большее удовольствие доставляли ей. Гарнизонные семьи имели полное право удивляться, потому что в большинстве своем это были выдержанные, хорошо воспитанные люди, чувствующие себя одиноко на чужой земле. Им не терпелось поскорее вернуться домой, на Север, ибо они стыдились власти сброда, власти, которую были вынуждены поддерживать. Этих людей можно было уважать, но отнюдь не тех, с кем теперь общалась Скарлетт. Жены офицеров недоумевали, почему великолепная миссис Батлер благоволит рыжей Бриджит Флэгерти, разнузданной и взбалмошной, а их всячески третирует.
