До последней минуты она не собиралась расставаться с плодами своих трудов. У нее было несколько причин не продавать их, и уж менее всего она решилась бы на это из-за денег. В последние несколько лет она могла бы с большой выгодой продать их, но отвергла все предложения. Ее лесопилки служили весомым доказательством того,
Нет, она не хотела их продавать, но, поняв, что Ретт выставил ее перед Эшли в истинном и неприглядном свете, Скарлетт быстро сообразила, что ей надо делать. Эшли получит эти лесопилки, и они обойдутся ему так дешево, что он не сможет не оценить ее щедрость.
– Я продам их! – яростно воскликнула она. – Ну, что ты на это скажешь?
В глазах Ретта, наклонившегося, чтобы завязать шнурок Бонни, мелькнула искра торжества.
– Я думаю, ты будешь жалеть, – сказал он.
Скарлетт уже и впрямь жалела о вырвавшихся словах.
Выскажи она их кому-нибудь другому, без зазрения совести взяла бы обратно. И кто ее дернул за язык? Она хмуро посмотрела на мужа и увидела, что он наблюдает за ней. Как хорошо ей был знаком этот взгляд, взгляд кошки, притаившейся у мышиной норки. Глядя на ее рассерженное лицо, Ретт от души рассмеялся, а у Скарлетт мелькнуло подозрение, что ее облапошили.
– Ты здесь не замешан? – резко спросила она.
– Я? – Брови Ретта удивленно поползли вверх. – Я полагал, ты хорошо меня изучила. Не в моем характере творить добро везде и всюду без особой на то надобности.
В тот же вечер обе лесопилки целиком и полностью перешли к Эшли. Скарлетт на этом ничего не потеряла, потому что Эшли отказался от предложенной очень низкой цены и приобрел их за самую высокую сумму из тех, что ей раньше называли. После того как она подписала документы, безвозвратно лишившись лесопилок, и Мелани поднесла небольшие бокалы вина Эшли и Ретту, чтобы обмыть сделку, Скарлетт почувствовала себя так, как будто продала одного из своих детей.
Лесопилки были ее детищем, ее гордостью, результатом цепкости ее рук. Она начала с маленького лесопильного заводика в те черные дни, когда Атланта только стала подниматься из руин и нужда схватила ее за горло. Она отчаянно боролась, пускалась во все тяжкие и лелеяла их в то мрачное время, когда янки грозили конфискацией, когда невозможно было достать деньги и когда многие деловые люди разорялись. И вот теперь, когда Атланта залечила свои шрамы, повсюду вырастают новые дома, каждый день в город прибывают толпы народа, она располагала двумя большими лесопилками, двумя лесными складами, дюжиной мулов и арестантами, которые ей почти ничего не стоили. Прощание с ними было равносильно отказу от прожитых лет, горьких, тяжелых лет, но тех, о которых потом вспоминаешь с ностальгическим удовлетворением.
Она создала свое дело и теперь продала его, предчувствуя, что кормчий из Эшли окажется никудышный и корабль, который она так успешно вела долгие годы, пойдет ко дну. Эшли доверяет всем и даже не может отличить кругляк от доски. И она уже ничем не сможет ему помочь – а все потому, что Ретт сказал ему, что она любит командовать.
«Проклятый Ретт!» – подумала она, все больше и больше убеждаясь, что за всем этим стоит он. Но каким образом ему удалось это устроить и для чего? Прислушавшись к разговору мужчин, она вдруг услышала, как Ретт спросил Эшли:
– Надо думать, вы откажетесь от заключенных?
Отказаться от заключенных? С какой это стати отказываться от них? Ретт прекрасно знал, что своей огромной прибылью лесопилки обязаны дешевому труду каторжников. И почему он с такой уверенностью говорит о том, как поступит Эшли? Что ему известно о нем?
– Да, и немедленно, – ответил Эшли, стараясь не смотреть в изумленные глаза Скарлетт.
– Ты в своем уме?! – воскликнула она. – Аренда съест все деньги, да и потом… а кто будет работать?
– Я найму вольных негров.
– Вольных негров! Чепуха! Сам знаешь, сколько им придется платить. Каждую минуту тебя будут дергать янки, проверяя, кормишь ли ты их три раза в день курятиной и спят ли они у тебя под одеялами на гагачьем пуху. А если ты дашь пару затрещин черному лентяю, янки примутся орать во все горло и ты окончишь свои дни в тюрьме. Только на каторжниках…
