Пока Леона деловито суетилась на кухне, Теренс Маршалл собирал на поднос виски, содовую и стаканы. Он взглянул на часы и на дверь, а затем на минутку устроился с последним томом переводов Дадли Фиттса1 из “Греческой антологии”2. Время от времени он сверялся с потёртым изданием оригинала и с удовольствием кивал, возвращаясь к переводу.
Прогуливавшемуся по прохладным оксфордским улочкам за счёт стипендии Родса Маршаллу приятно было размышлять о дальнейшей научной жизни – созерцании целомудренной и упорядоченной красоты, суровой строгости и бесконечной гибкости учёного ума. Затем было случайное знакомство с юным Саути и, через помощника комиссара Саути, с методичными чудесами Скотленд-Ярда.
Тогда он понял, что именно полицейская работа, столь проклинаемая и презираемая обывателем, являет единственную безупречную карьеру для личности, сочетающей добрую волю, хорошо тренированный ум и тело, уже два года подряд приносившее ему всеамериканские почести. И он преуспел в этой карьеру, хотя и лишь благодаря тому, что старался, насколько возможно, держать в секрете свои ум и добрую волю. Если бы кто-нибудь из ребят видел его сейчас, с глазами, бегущими вдоль греческого минускула, и губами, изгибающимися в тихом удовлетворении, то хаоса не предотвратило бы ничто, кроме страха перед его спортивным мастерством.
Раздался звонок в дверь, и он отложил “Греческую антологию”.
– Буду через минуту, – крикнула из кухни Леона.
Лейтенант Маршалл открыл дверь Дунканам. Он познакомился с ними на деле Харригана (том самом деле “Девятью девять”, когда и происходили “самые жуткие вещи”, а сам он познакомился с удивительной монахиней, чьё имя дал своей дочери), и их нерешительный и запутанный роман составил единственную ноту счастья в тех крутившихся вокруг убийства событиях.
Шесть месяцев брака изменили их. Конча (Мария де ла Консепсьон, согласно полному имени, данному ей матерью-испанкой) была уже не запуганным, бредущим наощупь ребёнком, а молодой женщиной, впервые начинавшей ощущать уверенность в своём месте в жизни. А Мэтт Дункан утрачивал свою горькую обидчивость и постепенно становился готовым признать, что люди действительно могут испытывать к нему приязнь и даже желать добра.
– Прости, мы опоздали, – сказал Мэтт. – Веришь или нет, мы ждали трамвай.
Конча кивнула.
– А у нас, согласно новейшей статистике, самый холодный район Лос-Анджелеса, чтобы этим заниматься. Я замёрзла.
– Пока тебе не исполнился двадцать один, – сказал лейтенант Маршалл, – я жестоко нарушаю закон Калифорнии, давая тебе выпить; но сейчас это необходимо в медицинских целях. Не думаю, что заявлю на себя сам.
Конча отдала хозяину дома пальто и приняла бокал.
– Если бы только у нас была машина... – пробормотала она.
Мэтт Дункан быстро осушил свой бокал и вновь его наполнил.
– Если Стюарту понравится роман, над которым я работаю, посмотрим, что можно будет предпринять. Но если мы вступим в войну, Бог знает, будут ли продавать машины. Да и романы.
– Если? – тихо проговорил Маршалл.
– Только я не понимаю, – настаивала Конча, – зачем ждать всего этого старья. Если бы ты только...
Мэтт поставил бокал.
– Слушай. Давай не будем опять начинать.
– Я только сказала...
– Проехали.
Маршалл ухмыльнулся.
– Дети!.. – укоризненно проговорил он.
Мэтт Дункан повернулся к нему.
– Теренс, мне нравится трогательная история твоего брака. Арестовать девушку в ходе полицейского рейда на бурлеск-шоу и сделать ей предложение, пока она отбывает срок. Ты достаточно умён, чтобы жениться на женщине без гроша за душой.
– Не знаю. Уверен, ни Терри, ни Урсула не возражали бы иметь мать – богатую наследницу.
– И это не моё, – спорила Конча. – Теперь это наше, и почему бы тебе не купить на это машину, если ты хочешь...
– Мэри! – голос Мэтта звучал тихо и мрачно.
Конча вздрогнула.
– Вам придётся защитить меня, лейтенант. Он никогда не называет меня настоящим именем, если только не гневается.
– А у меня есть право гневаться. Здесь я...
Теренс Маршалл испытал облегчение, когда вошла его жена.
– Не буду спрашивать вас, хотите ли вы видеть, как дети спят, – приветствовала она гостей, – потому что вы всегда были такими ягнёночками, что я чувствую, как должна хотя бы раз вас пощадить. Кроме того, ужин готов.
Дунканы обрадовались обоим объявлениям
– Я хочу, чтобы ты сделала мне одолжение, Конча, – сообщил лейтенант Маршалл, занимаясь задними лапами кролика.
– Давай, – посоветовал жене Мэтт. – За готовку Леоны всё равно ничем не отплатишь сполна.
– Я завидую, – надулась Конча. – Когда готовлю я, он просто садится, ест и ничего говорит. Только, наверное, так и должно быть... Какое одолжение, лейтенант?
– Я бы очень хотел, чтобы ты звала меня Теренс. Ненавижу выглядеть официально вне службы. Но одолжение вполне официальное. Мне нужен совет сестры Урсулы по одному вопросу, и я хотел бы, чтобы ты съездила со мной в монастырь.
– Зачем?