Приник глазом к углу и расслышал скрипучий голос.
— Изыди.
— Ты кто?
— Кто есть, тот и надо.
— Не хочешь говорить?
— Не могу. У тебя кровушки, случаем, свежей нет?
— Ни капли.
— Тоже нечистый? А то мог бы наковырять свою. Мне много не надо, всего три капли.
Я было потянулся к ножу, но вовремя задержал руку у пояса. Кто знает, что там внутри сидит? И что станется после того, как я это напою своей собственной кровью.
— Эй, мужик, не серчай на меня. Какой сейчас хоть год?
— Смотря как считать.
— По-новому. От начала эры, рождения младенца креста.
— Младенцы живут не так-то долго. Тот ребенок, о котором ты говоришь, ещё жив?
Сундук глухо расхохотался и на столе завозился ребенок. Да мне и самому стало как-то не по себе.
— Банник я. Но за всю жизнь таких дураков не встречал. Ты откель хоть будешь?
— Простите великодушно, я, кажется, буду занят.
— Ну, бывай. Лешего только, смотри, не отпирай прежде меня. Он по ту сторону двери дерево кувырнуть со зла может. Вырос дубок-то, поди. Домик в момент, если чё. Лёгкие они такие...
Я встал на ноги и отошёл чуть подальше от заклятого сундука. Остальные и вовсе протирать расхотелось. Или, может, ничего? Пока солнце не село? Потом-то наверняка ещё хуже будет. Сознаться же ведьмам в том, что боюсь нечисти, последнее дело.
Ополовинил банку масла, вылив его на сундуки, и как мог быстро, протер. Вот и славно. С одним делом справился.
Теперь осталось пол подмести. Благо в углу обнаружилась неплохая метёлка. Вот только стоило взять ее в руки, все пошло кувырком. Ясный молодой голос, идущий без сомнения из сундука, принялся меня осуждать нараспев. Не знал бы, не сметал бы своей рукой старой пыли, решил бы, что в сундуке заперта молодка. Сельская девчушка с платочком на голове.
— Из углов мети, неумеха! Да не размазывая, вверх пыль подымай! Это ж тебе не сенные грабли, чтоб все в одну кучу стаскивать. К двери мети! Шибче! Руки бы оборвать. На младенчика не насыпь. Сильнее. Кто вас только таких учит. Не руки, а палки. В спине хоть согнись. Кланяйся очагу, да дому. Моя бы воля, поздоровался бы твой зад с хорошими розгами. Тимофей, да ты глянь, как неумеха полы выметает. От, криворучка!
— Я герцог.
— Ты убогий, даром, что родился с руками и ногами. Если вместо головы чугунок со щами, то тут уж никто не поможет. Хотя может попытаться заговорить. Ты бы выпустил меня на свободу, я бы помогла малехо. Стал бы ты дивным молодцем! Девки бы за тобой как шальные ходили.
— Не верь кикиморе. Во смородиновый куст у реки обратит, раз в год только девок и увидишь, как обирать тебя придут. Все девки такие. Соком сладким упьются и по домам, с остатков варенье варить. А ты стой всю жизнь у ручья ободранный, пока ведьмы не смилостивятся и не расколдуют.
— Спасибо, банный дух. Спас.
— Крови-то дай испить. Чую, коза рядом. У ней кровь сладкая, но твоя тоже пойдет.
Ещё страшней стало мне на душе. На всякий случай проверил застёжки на сундуках. Вроде бы ещё крепкие, нечисть не вылезет.
Пол я как-то подмел. Если уж пыль по углам не клубится, значит, наверное, хорошо вышло. Теперь люстра. До нее достать будет не так-то просто. На что бы взобраться. Может, на стол?
Грохнул, когда забрасывал ногу. Чертов доспех. Дочка ведьмы услышала звон, проснулась и заголосила.
— Тише, — приказал я. Как же, послушает она слугу своей матери. Орет ещё громче. Как же ее унять?
Какие напутствия оставила мне Еванделина? Если здоровый ребенок заголосил, значит, или с испугу, или мокрый, или грязный, или голодный. Девица ещё поджимала губу, силясь показать оттенки младенческого крика. Признаться, я тогда совершенно ничего не понял. Как не понимаю и сейчас. Подкрался на цыпочках к столу, силясь больше ничем не грохнуть и ничего не задеть.
Детское личико багровое, рот распахнут, сбился на сторону чепец.
Мокрая или голодная? Покачать? Спеть?
— Чего изволите, — ляпнул я глупость, и сам же смутился. Ответит она мне, как же. Нет, ну через полгода, может быть, и скажет что путное. А пока надеяться на это не приходится.
Взял в руки свёрток, прижал к стали доспеха. Орет только громче. Уже чуть ли не хрипит. Помрёт от крика, так ведь мне и самому долго не прожить. Опять же, вроде как жалко крохотную ведьмочку.
Положил обратно на стол, кое-как распеленал. Розовенькая, сухая. Значит, голодная? Черт. И коза из угла смотрит совершено не добрым взглядом. Молоко же ещё нужно как-то добыть. И главное, чтобы оно было теплым. Не успело остыть.
Может быть, можно напрямую подсоединить распахнутый детский рот к вымени? Было бы удобно, да только Еванделина сказала, что нельзя. Одна укусит сосок беззубым ртом, — как, мне вот интересно? — вторая копытом зашибить может.
Запеленал ребенка обратно. Свёрток теперь очень напоминает парадную портянку пехотинца с ленточкой посередине. И с головой младенца на том месте, где должна торчать голень. Зато ведьмочка одетая. Вот только орет, кажется, ещё громче. Может, я ее где пережал? Да вроде нет, пеленка свободно сидит. Ай! Оглохнуть бы на часок, только б не слышать крика.