Подхожу к нему и обхватываю руками, прижимаясь сзади к его лопаткам.
– Мы уезжаем?
Мягко убирает мои руки и отстраняется. Выдыхает, поворачивается ко мне лицом. Касается ладонями моих плеч, сжимает их и поднимает на меня такой тяжёлый взгляд, что я невольно делаю шаг назад, поражённый тем, как изменились его глаза. Стали мутными, совсем чужими.
– Давай поставим на паузу.
Сначала мне кажется, что это какая-то шутка. Кажется, будто я ослышался. Уши конкретно так закладывает, будто ухожу с головой под воду. В горле пересыхает.
– На паузу?
Стараюсь звучать небрежно, но выходит не очень. Голос предательски дрожит. Впрочем, как и пальцы. Сжимаю их в кулаки, впиваясь ногтями в ладони.
– Нам обоим нужно время. Для того чтобы подумать. Понять, что со всем этим делать.
Вмиг становится не по себе. Стрёмно становится. «Со всем этим»? Раньше он называл «это» любовью. Крепко зажмуриваюсь, словно от солнечного света, но на самом деле, в жалких попытках не разрыдаться.
– О чём подумать? Мне не нужен никто, кроме тебя. Я не передумаю.
В черепной коробке долбится что-то наподобие «поматросил, да и бросил», «наигрался» и прочий бред. Но никто ведь не обещал, что это на всю жизнь. Мы не клялись друг другу в верности до гроба.
– Попробуй посмотреть на вещи реально. Мне нужно восстановиться и закончить учёбу. Найти работу. Пробить, в какой универ ты мог бы перевестись в нашем городе.
Киваю, слушая его доводы, и запускаю руки в карманы, чтобы хоть как-то унять дрожь пальцев.
– То есть ты уже всё решил, да?
– Сень...
– Я в порядке. Не заморачивайся.
– Сеня!
– Забей.
– Куда ты?
– Не знаю. Подышать.
Куда угодно, лишь бы он не заметил, что ещё немного – и из моих глаз побегут слёзы.
Куда угодно, лишь бы убить на корню намечающуюся драму.
Опираясь на косяк двери, обуваюсь, забивая на задники кед, и выхожу из дома.
Боюсь, если замешкаюсь, Кир догонит меня, и тогда я точно разрыдаюсь.
Боюсь, что он останется со мной из жалости.
Боюсь, но то и дело оборачиваюсь. Мне кажется, что сейчас Кир выбежит за мной, догонит и прижмёт к себе. Но сонный, залитый зноем двор равнодушно хранит молчание, которое не прерывается ни криками, ни эхом торопливых шагов.
Пошатываясь, спускаюсь по ступенькам. Ноги какие-то ватные, не гнутся от слова «совсем», и голова тяжелее каменной глыбы.
Деревянный настил уводит меня всё дальше и дальше от дома в засаженное картофелем поле. За полем – гора. Та самая.
Перемахиваю через забор и поднимаюсь по пологому склону, путаясь в длинной, пожухлой от аномальной жары траве. Июнь стремительно катится к концу. Тусклое выцветшее небо давит на потрескавшуюся землю. Дождь в любой момент может её спасти, но не проявляет милосердия.
Забираюсь на гору и без труда нахожу тот самый камень, где краской написаны наши имена. Написаны в тот день, когда мы покорили эту вершину впервые. Столько лет прошло, а я до мельчайших деталей помню его футболку с полустёртым принтом «Нирваны», его горячую ладонь, сжимающую моё плечо, глаза, сумасшедшие, зелёные.
Какое-то время я просто сижу на мягком мху у нагретых солнцем камней, прижавшись виском к его имени, и слушаю, как шумит лес. Смотрю, как раскачиваются корабельные мачты сосен. А потом ложусь, закрываю глаза и, поджав под себя ноги, обхватываю руками колени. Сон. Мне нужен сон.
Проснувшись, понимаю, что не просто задремал, а проспал до ночи. Я один, в лесу, но мне не страшно. На этот раз темнота не пугает меня, а напротив, успокаивает. Ночной воздух приятно холодит кожу. Это удивительно, но вся обида и напряжение куда-то испарились. В моей голове легко и пусто, и эта пустота так похожа на звенящий мерцающими звездами вакуум окружающей меня ночи, что я сам чувствую себя её частью. Посреди всей этой пустынной бесконечности просто невозможно не понять: если он хочет уйти, я должен его отпустить.
В доме тихо и темно. На моей постели – лёгкий беспорядок, который мы устроили ещё днём. Кресло Кира не разобрано. Кира нет. Иду в зал и, спотыкаясь о спортивную сумку на входе, нахожу его спящим на диване. Значит, утренним поездом… Сердце подлетает к кадыку, чтобы потом со скоростью света ухнуть вниз, рассыпавшись в пыль внизу позвоночника.
Дверь в спальню отца открыта, кровать заправлена. Он позволяет нам попрощаться наедине? Надо же! Знак доброй воли, помноженный на великодушие.
Ложусь к нему. Просто рядом. Чтобы ещё немного побыть вместе.
– Сенечка... Сеня... – он сводит брови у переносицы, удивленно, заспанно. – Подожди... Мы не должны...
– Хочу попрощаться здесь, а не на вокзале. Сейчас.
Он расслабляется, и я, пользуясь его секундой слабостью, придвигаюсь к нему, обхватывая его бёдра ногой. Обнимаю, впечатываюсь в него, целую. Долго и просто, без изысков и излишеств. Под рёбрами отчаянно немеет. Не уезжай, не уезжай, не уезжай.
Его лёгкие пальцы скользят с моего плеча на подбородок, вверх по скуле, на затылок. Мои – по его лицу. Мы прощаемся как незрячие, запоминая каждую черточку любимого лица на ощупь.