Его взгляд останавливается на моей шее, где красуется пара засосов. Интересно, как бы он изменился в лице, углядев ещё парочку на бёдрах и на животе. Край столешницы оказался тогда чертовски твёрдым.
– Он тебя уже трахнул?
Вспыхиваю. Вдыхаю через рот, словно загнанная псина, и тут же бросаю ему с вызовом:
– Может, это я его!
– Нет, – качает головой. – Не думаю.
– Ты позвал меня для того чтобы помочь тебе собраться или обсудить мою личную жизнь? – начинаю на выдохе, еле слышно проговаривая слова. – Или, может, ты все-таки объяснишь мне от чего бежишь в какую-то глухомань?
Под конец уже почти кричу, не замечая, как он оказывается совсем близко – ещё шаг и, протянув руку, я смогу дотронуться до его рыжих кудрей, вечно выгорающих летом до меди. Никогда не замечал, каким тяжелым и плотным может быть его молчание – как свинец, как лёд, как нефть.
– Иногда ты просто невыносим, Арс. Нет, Сеня, Сенечка. Ведёшь себя, как капризный ребенок. Ты прекрасно понимаешь, как я к тебе отношусь. Не можешь не понимать. А я в свою очередь понимаю, что ты ничего подобного не чувствуешь ко мне. И делать вид, что типа всё нормально, типа всё, блядь, шикарно, я больше не могу.
– Ты никогда не говорил… – мои пальцы, которые сейчас холоднее айсбергов Северного Ледовитого океана, нервно сжимаются от волнения до хруста, норовя сломаться.
– А должен был? Нет, я тебе ничего не должен, Арс.
Ему больно. Мне хорошо знакомо это чувство, и я не знаю, что делать. Уголки моего рта против воли ползут вниз. Мне досадно и непонятно: куда подевались те времена, когда всё было легко и просто? Когда мой лучший друг не был в меня влюблен. Когда я почти заставил себя забыть, что тоскую по двоюродному брату.
Неловкая тишина затягивается, я просто должен её нарушить: – Но... ты вернёшься? Ты ведь не навсегда?
– Что за глупости, Арс? Не разыгрывай здесь древнегреческих трагедий. Конечно, я вернусь. Кто-то же должен подготовить тебя к пересдаче.
Но просто друзьями мы больше не будем. От осознания этой истины противно саднит внутри. Будто я проехался животом по старому растрескавшемуся асфальту, протёр эпителий и обнажил внутренности.
Больше не хочу здесь оставаться, Герман и сам прекрасно соберётся. Выхожу в прихожую, он идёт следом. Тянусь к нему, чтобы обнять на прощание, но он нервно подаётся мне навстречу и теснит к стене. Я шарахаюсь в сторону, словно руки Германа, коснувшись моих плеч, ухитрились меня обжечь. Чуть не сбиваю стоящий рядом стул – тот не падает, отчаянно балансирует на двух ножках, а Герман уже нависает надо мной, прижимается, приподнимает пальцами мой подбородок и целует в губы. Широко, жарко.
Пытаюсь от него отодвинуться, но мне некуда деваться – затылком я упираюсь в стену, к тому же он держит меня за шею. Совсем легко, но почти на грани, чуть-чуть сильнее – и будет больно. Будто даёт мне почувствовать, что я в его власти. И я поддаюсь. Тело отзывается само, тянется к нему навстречу, горит. Неужели я хотел этого? Не оттого ли истерил и сердился на варенье? Отвечаю на его поцелуй, разделяю на двоих то жадное, животное, что сулят его губы, длинные пальцы и горячий язык.
У этого поцелуя вкус кофе и вишен, хотя к варенью я так и не притронулся. Липкое время тянется как карамель, и кровь прибывает в уши рваными приливами. Только киты рассерженно лупят внутри хвостами и орут как оголтелые: «Не он! Не он!»
– Нет, нет, нет, – пытаюсь вывернуться. Это неправильно. У меня Кир. Кирилл. Стой!
Колочу по тонкой ткани белой рубашки, по твёрдой груди под ней. Он не отпускает, только перехватывает мои запястья, горячими пальцами считывая участившийся пульс. Не отдавая себе отчёта, повинуясь непонятному инстинкту, вгрызаюсь в его губы, кусаю что есть силы. Он отрывается от меня. Резко встряхивает медными кудрями. Посасывает губу и смотрит… точь в точь как хищник после неудачной охоты.
– У меня... Кир, – выдыхаю, ощущая во рту его слюну с металлическим привкусом крови. Стул, качнувшись последний раз, наконец обретает равновесие и опускается на все четыре ножки.
– Как скажешь, маленький преданный Арсений, – и в каждом уголке его губ горит по крошечной усмешке. Я знаю, что накосячил, и он тоже отлично это понимает: я ему отвечал.
– Давай не будем усложнять, хорошо?
Наконец и он не выдерживает напряжения, дергается, как струна, которую натянули слишком сильно, а потом отпустили. И нет больше невозмутимого Германа. А я и вовсе комкаюсь, как бумажный лист, застревая в собственном горле тем самым комом. Вот такое у нас получилось прощание.
– Пока, Герман.
Убегаю из его квартиры с необычным ощущением: что-то разрушилось, рассыпалось на мелкие детали, и сколько ни ползай, сколько ни ищи – их не собрать, не склеить. Перед глазами плывёт. Хватаюсь за перила и опускаюсь на ступени. В глазах, в груди, в районе солнечного сплетения, везде жжёт. А особенно там, ниже, где ещё теплятся следы любимых губ.
Глава 7