– Офигеть, как ты вырос! – сгребаю его в объятья и чувствую как он расслабляется, обмякает в моих руках. – Привет, детка!
Детка. Так я называл его давным-давно. Когда деревья были выше, а трава зеленее. В детстве. Сейчас и не подходит вовсе, но само вырвалось.
– Привет, Кир, – уголки его губ ползут вверх, а в глазах плещется тоска. Щенячья. Дикий контраст. Эх, Сенька! Не хочется его отпускать. Хочется успокоить, пообещать, что всё будет хорошо и добавить всякого бреда о том, что время лечит.
Он совсем ещё мальчишка, не удивительно, что меня переполняет нежность. С этими растрёпанными волосами и огромными глазами он кажется намного младше меня, меньше. А сам я на его фоне кажусь себе стариком. Это настолько трогательно, что мне становится неловко, и именно в этот момент я понимаю, как соскучился.
Он шмыгает в ворот толстовки и отодвигается, вернее, отлипает: – Давно приехал?
– Пару часов назад.
– А отец?
– Привёз меня и поехал на работу.
– Ну, конечно…
Мне кажется, или его глаза действительно на секунду стекленеют, взгляд становится безжизненным, отрешённым, безразличным?
Мы заходим в дом, я наблюдаю, как какое-то время он сражается с кроссовками, никак не желающими отпускать прилипшие к мокрым стелькам ступни. Спустя пару минут он всё же выходит победителем и шлёпает по коридору к дверям своей комнаты.
Иду след в след по мокрым отпечаткам его ног. Мы балансировали так в детстве от одного тёмного ромбика дорожной брусчатки к другому, не желая уступать друг другу даже в этом глупом детском состязании.
Взлохмаченный, скуластый, ершистый, он замирает в дверном проёме, переминается с ноги на ногу, пялится на дверной косяк и переводит глаза на меня.
– Зачем ты приехал?
Вот так. Прямо в лоб, братишка? Странно, но вопрос, который я сам прокручивал в голове бессчётное количество раз, заданный сейчас им, звучит... обидно.
– Я? – выдыхаю. Не ответ даже, а так, выхлоп скопившегося в лёгких воздуха.
– Ну да. Почему именно сейчас?
– Потому что попёрли из универа за «умышленное причинение вреда здоровью».
– Твоя честность подкупает, – он хмыкает и даже расщедривается на улыбку.
– Значит, не сердишься на незваного гостя?
– Я на тебя не сердился даже тогда, когда ты оставил меня в том чёртовом карьере.
– Да ладно тебе! Я же сам тебя и вытащил!
Было такое. Давно, но было.
– Ага, вместе с парой кэгэ грязи. Мама потом неделю вымывала мне глину из волос, – он немного запинается при упоминании матери, но быстро берет себя в руки, а я помогаю ему увести разговор в сторону:
– Ещё бы, я тогда даже отдал тебе свою джинсовку, чтобы ты своим видом всех прохожих не распугал.
– …Которая была мне до колен, если помнишь.
Я помню. И не забывал никогда.
– Сколько лет прошло, Сень?
Он вздрагивает.
– Так меня называла мама...
Не дать ему расклеиться! Заговорить, заболтать всякой ерундой.
– А как друзья называют?
– Арс.
– Хочешь, я буду звать тебя так же?
Мотает своей лохматой башкой из стороны в сторону. Ну, Сеня так Сеня.
– Ты прости, я не должен был так пропадать. Я ужасный брат.
– Ты замечательный брат. Сам знаешь.
Молча киваю. Слова кажутся лишними, всё и так понятно. Без слов. А он снова зависает. Морщит лоб, словно вспоминая о чём-то давно позабытом и важном.
– Ты уже разобрал сумку?
– Не-а, зато я успел осмотреться вокруг и заметить в какого умника ты превратился, – многозначительно играю бровями и обвожу руками стопки словарей внушительных размеров, громоздящиеся на всех ровных поверхностях его комнаты.
– Можешь смеяться сколько угодно, – он стягивает водолазку и исчезает в недрах шкафа. – Надо освободить тебе полку, – косится на мою сумку и добавляет, давясь смешком: – Или парочку.
Когда он, довольный, выглядывает из-за дверцы без майки, я удивленно присвистываю. Вот это у него тату! Что-то на английском, наверняка заумное. Или, напротив, подростково-ванильное.
– Девчонки, наверное, с ума сходят? – трогаю себя под ключицей, там где у него татушка.
Пожимает плечами, не говоря ни да, ни нет. А мне тут же вспоминаются мальчики с его страницы в ВК. Тупой подъёб уже буквально срывается с языка, но, к счастью, ума вовремя заткнуться мне всё-таки хватает.
Подхожу ближе и мне наконец удаётся разобрать причудливую вязь. То, что я принял за английский, вблизи оказывается латынью. Я знаю эту фразу! Так мы заканчивали свои незатейливые детские послания, когда писали друг другу письма, подражая древним римлянам:
Серьёзно, Сень?
Какого хрена?
2.3. АРСЕНИЙ
Мокрые носки, мои и его. Рядом чёрные Конверсы и белые кроссы выводят падающими каплями какую-то особую ностальгическую симфонию. Лужа под ними всё растёт и растёт, но я с удивительным спокойствием на это забиваю.
Сидя в моей комнате, мы жуем пиццу. В ней слишком много сыра, и при каждом укусе он тянется бесконечными липкими ниточками. Приходится ловить их, смешно разевая рот, иначе они грозят повиснуть на губах на манер козлиной бородки китайских мандаринов.
Мы готовили пиццу вместе, сотрясая кухню трэками незнакомой мне панк группы. Это не было каким-то особым кулинарным действом, но это было по-семейному хорошо.