Но порой мне становится досадно, что Герман меня остановил. Если бы не он, все могло бы закончиться быстро и глупо. Может, так было бы лучше. Лучше, чем быть недоделанным. Незаконченным. Поломанным. Не жить, а присутствовать, существовать.
Да, ребята меня спасли. Сначала Герман, потом остальные. Они снова ворвались в мою жизнь, наполняя её хоть каким-то смыслом.
О событиях в загородном доме мы не говорили. Осознание того, насколько я сам далёк от совершенства и как своими руками испортил всё светлое, что было в моей жизни, поддавшись минутной слабости, – а ведь я поддался, я помню, как смотрел на Андрея, – помогает мне понять, что я не в праве судить кого бы то ни было.
Лучше раствориться. Затеряться в учёбе, книжках, людях. Слиться с красным, как намокшая красная тряпка, дождливым предзакатным небом.
В лекционном зале снова дикий холод, и приходится кутаться в пальто, чтобы не околеть. Лёня протягивает мне бумажный стаканчик кофе из кафетерия, и я грею о него замерзшие пальцы, слепо моргая в пустоту.
– От избытка кофеина у тебя когда-нибудь откажет сердце.
Но ворчит не Бо, а Герман, и это очень забавно. Забавно слышать об избытке кофеина от человека, который по утрам встречает меня с банкой энергетика в руках.
Я не поддерживаю разговора, и меня оставляют в покое. Застываю, вперившись невидящим взглядом в пространство. Я – пятно. Серое и безжизненное. Хожу в одной толстовке целую вечность. Мне снова всё равно, что на мне надето. Мне безразличны любопытные взгляды и смех за спиной. Ведь от всего этого можно скрыться за отросшей чёлкой или капюшоном.
Ты не простишь…
Я так хочу вернуться в тот день, когда твоя рука лежала на моём плече. Хочу, чтобы у всех на виду, пусть даже и совсем незаметно, но ты притянул меня к себе.
Я буду носить твои футболки, читать тебе Бродского и целовать тебя в губы.
Но сейчас мне больно даже мечтать об этом. Я сдаюсь.
Запах твоих сигарет выветрился из моей одежды, так же быстро, как и сам ты исчез из моей жизни.
Вычеркнуть. Не знать. Чтобы перестало болеть. Не видеть тебя во сне! И молить, чтобы поскорее пришёл тот день, когда я забуду черты твоего лица, которые запомнил наощупь.
– Хэй, проснись! – кто-то трясёт меня за плечо. – Последняя пара закончилась.
Сейчас Бондарь прокричит что-то про майора Тома, как сто лет тому назад, весной, когда Кир ещё не приехал…
Я не сплю. Я просто мертв. Оставьте меня в покое.
Часть V
Глава 1
– Весенний воин
КИРИЛЛ
Ноябрь
По квартире гуляют сквозняки. Шпарящая батарея проиграла всухую оставленной на ночь открытой форточке и ощущению вечной мерзлоты.
Выбираюсь из-под вороха одеял, прихватываю с собой одно, набрасываю его на плечи и подхожу к окну. Закрываю. А потом, уткнувшись лбом в холодное стекло, рассматриваю унылый пейзаж. Заоконная серость просто угнетает. Только ветер наконец доносит запахи приближающейся зимы.
В этом году я ждал её как никогда раньше, с нетерпением глядя на чёрный от бесконечных дождей асфальт в надежде, что первый снег – белый и рыхлый, – одним своим появлением сумеет спасти меня от засевшей глубоко внутри непередаваемой тоски. Будто придёт зима и разом скуёт все ненужные мысли и чувства толстой коркой льда или хотя бы покроет их тонким слоем инея забвения.
Всё это время я стоял на перепутье. Замерзший и пустой. И сейчас я там. А всё вокруг меня либо готовится к предстоящим морозам, либо уже замёрзло и умерло. Вдыхаю холодный воздух и запахи мокрой опавшей листвы, а сам думаю о том, о чём запрещаю себе думать в принципе.
Эх, жаль расставаться с одеялом, но нужно. Пора в душ, смывать с себя утреннее уныние. Потом – кофе.
Через десять минут выуживаю из кухонного шкафа банку растворимого. Гадость, конечно, надо бы всё же разжиться кофеваркой. Как-нибудь. А пока придётся довольствоваться тем, что есть на съёмной квартире.