Утро в доме Спасовского встало тяжелым, пропитанным тем же удушливым страхом, что и весь Туллинген. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь пыльные стекла, не согревали, а лишь высвечивали дрожащие руки служанок, накрывавших стол, и нервные подергивания барина, который то и дело бросал тревожные взгляды в сторону глухо запертой двери в сарай. Воздух был густ от запаха похлебки, пота и всепроникающего городского смрада. Когда старшая служанка, Марта, с трясущимися руками внесла кувшин с утренней водой, в комнате повисло нездоровое ожидание. Вода, чистая на вид, мерцала в глиняных кружках.
Виктор стоял чуть в стороне, в тени арочного проема, ведущего вглубь дома. Его присутствие было как черная дыра, всасывающая свет и звук. У него не было обоняния в человеческом смысле. Его демоническая сущность воспринимала мир иначе – как сложную палитру вибраций, потоков энергии и тончайших искажений в самой ткани реальности. Когда кувшин поставили на стол, его тонкие, почти бесцветные ноздри лишь чуть дрогнули. Но внутри него, в том месте, где у людей был центр инстинкта, вспыхнул холодный, безошибочный сигнал тревоги. В привычном, скучном фоне воды – влажной прохлады, минеральной твердости, легкой затхлости камня – проступила чужая нота. Острая, ядовитая, как жало скорпиона. Не смерть, но подобие смерти, искусственная, коварная тишина, плетущая невидимые сети оцепенения. Зелье.
Он двинулся вперед не шагом, а скорее скольжением, мгновенно оказавшись у стола. Его рука, длинная, костлявая и неестественно холодная, даже на расстоянии, легла поверх кувшина, словно накрыв его саваном. — Не пейте, — его голос прозвучал не громче шепота, но с такой леденящей, абсолютной властностью, что даже граф Тельвис, подносивший уже кружку к бесцветным губам, замер. Это был не скрежет, а звук трескающегося льда под ногами в бездонной пропасти. Он отодвинул кувшин от графа и графини, чьи лица оставались бесстрастными масками, лишь глаза, лишенные искры жизни, медленно повернулись к нему. Кружка Агнешки, уже поднятая ведьмой, была резко выдернута из ее пальцев – демон не терпел неповиновения.
Но запрет не распространился на людей. Слуги, измученные ночными кошмарами о Эшбахте, жаждой и гнетущей атмосферой дома, не слышали предупреждения или не посмели ему последовать. Барин Спасовский, чье лицо было покрыто испариной страха, схватил свою кружку дрожащими руками – вода казалась единственным спасением от сжимающего горло ужаса. Он залпом хлебнул. За ним, торопливо, боясь упустить свою долю, потянулись ковши и кружки кухонный мальчишка, повар, две служанки. Вода лилась, смывая на мгновение сухость во рту, но не страх в глазах.
Эффект наступил не мгновенно, а нарастающей волной. Сначала у кухонного мальчишка выпала кружка из ослабевших пальцев, гулко стукнув о пол. Он схватился за горло, глаза полезли на лоб, но не от боли – от накатывающей неодолимой тяжести. Потом повар, здоровяк, вдруг осел на скамью, как подкошенный дуб, его лицо приобрело мертвенно-землистый оттенок. Жужа и Гошпа успели вскрикнуть – короткий, обрывающийся звук – и рухнули навзничь, глаза остекленели, дыхание замерло в груди. Спасовский, сидевший в кресле, просто обмяк, голова бессильно упала на грудь, из открытого рта вытекла тонкая струйка слюны, смешанной с водой. Его тело резко охладело под тонкой рубашкой. Ешка свинарь сопротивлялся дольше всех, но и он обмяк на полу. За какие-то десять ударов сердца двор и кухня превратились в склеп. Живыми оставались только неживые да демон.
Виктор стоял неподвижно, окидывая "мертвецов" взглядом, в котором не было ни жалости, ни удивления – лишь глубочайшее, древнее презрение к этой хрупкой, глупой плоти, так легко поддавшейся примитивной ловушке. Его расчетливый разум уже отбросил их как мусор. Они были потеряны.
— Уходим. Сейчас, — его приказ, обращенный к Тельвисам и Агнешке, был краток и не терпел возражений. Он не стал их "хватать". Граф и графиня встали с невозмутимой, зловещей плавностью, их движения были экономичны и лишены суеты. Агнешка метнула испуганный взгляд на "трупы", но тут же подчинилась. Виктор двинулся к старому, замаскированному шкафом проходу в стене. Одно движение – потайная дверь бесшумно отъехала, открывая темный лаз. Одна за другой, беззвучные тени скользнули в него – сначала графы, потом ведьма, и наконец сам демон. Дверь закрылась. Во дворе особняка Спасовского воцарилась звенящая, абсолютная тишина. Иллюзия смерти стала полной.
Когда сумерки сгустились над Туллингеном, тени Сыча и Ежа ожили во дворе Спасовского; они действовали с мрачной эффективностью – "трупы" слуг и самого барина были погружены на телегу и, на следующее утро, вывезены за ворота под видом чумных покойников.