Его улыбка оставалась на месте, но в глазах что-то изменилось. Искренность начала уступать место пристальности, словно он оценивал товар. Он отхлебнул еще глоток, поставил кубок. И тогда радушное выражение его лица начало сползать, как маска. Мягкие складки вокруг глаз и рта напряглись, сформировав жесткие, властные линии. Теплота угасла, сменившись холодным блеском политического расчета. Улыбка не исчезла совсем, но стала тонкой, напряженной полоской, лишенной всякого тепла.
— Рыцарь божий Фолькоф, — Голос архиепископа утратил тепло, став тем самым сухим шелестом пергамента, который Волков знал слишком хорошо. Он заполнил комнату, как гул подземного толчка, несмотря на тихий тон. Никаких больше "сынов" и "дорогих кавалеров". — Ваше промедление... — Он сделал паузу, и его взгляд, тяжелый и неумолимый, впился в Волкова. — ...стало лучшим удобрением для сорняков, которые вы же и вскопали в Винцлау. Тени, что вы подняли там, уже пустили глубокие корни здесь, на нашей земле. Тени Тельвисов. Они буйно разрастаются в темноте вашей медлительности.
Он больше не приглашал сесть – Волков уже сидел, и это положение внезапно ощущалось как ловушка. Архиепископ протянул тонкий, костлявый палец и ткнул им в три свитка, лежавших на столе между ними. Жест был резким, обвинительным. Свитки лежали не аккуратно, а как нарочито брошенные доказательства вины, готовые задушить. — Ваша клятва Трибуналу Святой Инквизиции, кавалер, — не пустая клякса на ветхом пергаменте. — Его палец постучал по самому толстому, перевязанному черной траурной лентой. — Это кандалы. Стальные. И время... — Он медленно, с преувеличенным усилием, словно вращая жернова судьбы, перевернул песочные часы на краю стола. Красный песок тонкой струйкой устремился вниз. — ...утекает. Неумолимо. Как кровь из перерезанного горла.
Он взял первый свиток, черный. Весил он в его руке непомерно много, словно был отлит из свинца. — Свиток Правосудия. — Лента развязалась с тихим, похожим на предсмертный вздох шелестом. Он развернул его, но держал так, что текст оставался скрыт от Волкова – привилегия и демонстрация власти.
— Чума. Так именуются Тельвисы пред очами Господа и Его Церкви. Чума ереси, разъедающей святыни. Чума кощунства, плюющего в лик Создателя. Чума союза с Бездной, что подтачивает самые устои нашего мира. — Голос архиепископа нарастал, становясь металлическим.
— Они должны предстать перед Трибуналом. Живыми. Не для милосердия – для публичного, оглушительного покаяния перед казнью. Чтобы их вопли очистили зачумленный воздух и вморозили страх в сердца всех, кто дерзает заигрывать с Тьмой! Их ритуалы – гнойная язва на теле Истинной Веры! Их безнаказанность – плевок в лицо Святому Престолу и самому императору! — Он швырнул свиток на стол с такой силой, что облако древней пыли взметнулось в луч света, закрутившись в зловещем, медленном танце. — Ваша задача: найти их. Вытащить из щелей, куда они заползли. Извлечь из тьмы! Это – не просто ваш долг, кавалер. Это – первый камень в основание новой, несокрушимой крепости Веры, которую мы возведем на пепелище их скверны!
Он умолк, тяжело дыша, его взгляд, лишенный теперь всякой маскировки, сверлил Волкова, требуя ответа. Подагра была забыта. В кресле сидел не старый соратник, а безжалостный властитель, напоминающий вассалу о цене дарованных милостей и о цене возможного падения. Песок в часах неумолимо тек, отсчитывая время, отведенное на повиновение.
Не дав Волкову вдохнуть этот пыльный прах осуждения, архиепископ поднял второй свиток. Он был из тончайшего, почти эфемерного пергамента, перевязан изысканной золотой нитью, сверкавшей, как змеиная кожа. — Свиток Власти. — Голос его стал опасным, интимным шепотом, от которого по коже бежали мурашки. — Земля Винцлау – не игрушка для честолюбивых игр юнца Сигизмунда или прихоти далекого императора. Она ранена. Ослаблена ересью и дурным правлением. Ей нужен правитель. Сильный – дабы сокрушить врагов. Но не тиран – дабы не оттолкнуть верных. Богобоязненный – дабы вести паству. Но не фанатик – дабы не сжечь все дотла. Правитель, который возведет свой трон… — Архиепископ сделал паузу, его взгляд впился в Волкова, «…под благословенной сенью Матери-Церкви. Чьим единственным и истинным духовным пастырем… — Он снова подчеркнул паузу, — …буду я.»
Золотая нить со свистом разрезала воздух, когда он бросил свиток рядом с первым. — Это – альфа и омега. Основа, на которой зиждется все остальное. Найдите среди местной знати человека… достойного. Не по крови, но по уму и верности. Лояльного… Ланну. Убедитесь – любыми средствами – что его голос на грядущем ландтаге заглушит все прочие. Сделайте его маркграфом в сердцах прежде, чем он им станет по праву.
Золотая нить разрезала воздух, когда он бросил его рядом с первым. — Это – главная цель. Основа всего.