Третий свиток был свернут небрежно, кое-как, перевязан грубой, грязноватой бечевкой. Архиепископ взял его кончиками пальцев, с выражением глубочайшего презрения, словно поднимал падаль. — Свиток Чистоты. Или, скорее, – Отбросов. — Он фыркнул. — Мой собрат в Винцлау… архиепископ Готфрид. Дряхл. Беспомощен. Растоптан. Попал под каблук какой-то пронырливой горожанки, выдает эту шлюху за свою «духовную дочь». Скандал, пахнущий дерьмом на весь архиепископат! Он дискредитирует сан, роняя его до уровня площадного фарса! Его слабость – открытая дверь для ереси, разврата и интриг Карла Оттона! Убедите его… — Голос архиепископа стал ледяным, — …что путь на заслуженный покой – единственное благо для его старческой души и для Церкви. Убедите мягко… но неотступно. Мы найдем ему достойную замену. Истинного слугу Господа… — Взгляд его снова метнулся к Волкову, — …и Ланна. Очистите эти авгиевы конюшни, генерал. Чтобы новая власть дышала не смрадом, а чистым воздухом Веры. — Он швырнул свиток на стол, где тот лег, как плевок.
— Я не указываю тебе путь. Я даже не открываю перед тобой двери. Я только указываю, где они находятся. Если войдёшь — Церковь даст тебе поддержку. Кровь, золото, благословение. Власть без веры — прах. А вера без меча — только звук.
Архиепископ умолк, уставившись на Волкова. Его взгляд был тяжел, как свинец. Боль под левой ключицей генерала вспыхнула ярко – не от гнева, а от а от внезапного осознания бездны, в которую его толкают.. Три свитка. Три головы гидры. Три невыполнимые, взаимоисключающие задачи. Поймать неуловимого демона и его марионеток. Посадить на трон Винцлау куклу, дергаемую за нитки из Ланна. Свергнуть архиепископа, пусть и дряхлого.. И все это – под носом у герцога и его соглядатаев. Цена отказа – немедленный гнев Церкви, крах всех планов, клеймо вероотступника. Цена согласия – рабство у этого хищника в рясе, и чувство, что ты предал сам себя – грех, который не смоешь никакой святой водой.
Волков склонил голову, прямая глаза, в которых бушевала буря. Голос прозвучал глухо, но с железной четкостью, выкованной годами приказов:
— Будет исполнено, Ваше Высокопреосвященство. Первые шаги… уже сделаны. Тень Тельвисов отбрасывает длинные щупальца. И одно из них… — Он поднял голову, встретив ледяной взгляд архиепископа, — …мы уже нашли и отсекли. В Туллингене.
Архиепископ едва заметно кивнул, в его глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение паука, почувствовавшего дрожь в паутине.
Глава 12. Огни Инквизиции и Шепот Бездны
Подземелья архиепископского дворца в Ланне не были просто казематами. Они были высечены в живой скале, пульсирующей сыростью и холодом. Влага сочилась по стенам, как слезы камня, воздух был густым, удушающим коктейлем из запаха плесени, горелой смолы, ржавого железа, экскрементов и вездесущего, въедливого страха. Сюда, в зал Трибунала Святой Инквизиции – просторную пещеру с грубо отесанными стенами и низким, давящим сводом – доставили пленников из Туллингена: Станислава Спасовского, молчаливую тюремщицу Тельвисов Жужу, ее глуповатую сестру Гошпу и живодера свинаря Ешку. Их привезли под покровом самой черной ночи, в зарешеченных повозках, словно прокаженных или чумных, чтобы даже лунный свет не осквернился их видом.
Зал освещали лишь несколько факелов в железных обручах, бросающих пляшущие, искаженные тени на лица трех судей – монахов-доминиканцев в серых, грубых рясах. Их лица под капюшонами были бесстрастны, как посмертные маски. Рядом, в зоне полутьмы, стоял палач – грузный, лысый мужчина в кожаном фартуке, испачканном темными, застарелыми пятнами. На столе рядом с ним лежали его инструменты: щипцы разного калибра, с зубцами и без, тонкие длинные иглы, ножи странной формы, жаровня с тлеющими углями, на которой уже начинали раскаляться первые орудия. Никто не мыл инструменты после предыдущей «работы» и запах горящего мяса висел в воздухе сладковато-тошнотворной нотой.
Волков стоял в глубокой нише за массивной каменной колонной, наблюдая из тьмы. Архиепископ не снизошел до личного присутствия – его представлял суровый, как скала, приор Иннокентий. Агнес была здесь же, невидимая в тени другой колонны, ее безупречное лицо было каменным, но пальцы, сжатые в кулаки, выдавали напряжение. Ее взгляд был прикован к пленникам, особенно к Спасовскому, который знал больше всех.
Допрос вел старший инквизитор, брат Бертольд. Его голос был монотонным, лишенным эмоций, как заупокойная молитва над давно остывшим телом:
— Имя? Звание?
— Ста-станислав Спасовский… дворянин… владелец усадьбы в Туллингене… — начал было Спасовский, но голос его предательски дрожал, срываясь на писк. Он съежился, пытаясь втянуть голову в плечи.
— Ваша связь с графом Тельвисом и его супругой?
— Они… они были моими гостями! — запищал Спасовский. — Я дал им убежище! Из милосердия! Они казались… такими несчастными!