Глава 35. Эпитимья в Соборе Святого Теодорика
Тяжелые двери кафедрального собора Святого Теодорика глухо захлопнулись, отрезая Швацц с его осенним ветром и шепотом заговоров. Внутри царила гробовая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием нескольких десятков свечей, пляшущих языками пламени вокруг алтаря и кафедры. Остальное пространство огромного нефа тонуло в глубоком, почти осязаемом мраке. Воздух был густым, спертым, пропитанным вековой пылью, влажным дыханием камня и едким дымом ладана, недавно возносившимся к темным сводам. Казалось, сама древняя постройка затаила дыхание в ожидании приговора.
У алтаря, подобный изваянию из слоновой кости, стоял нунций Его Святейшества, монсеньор Висконти. Его пурпурная кардинальская сутана и пелерина поглощали свет, лишь массивная золотая патера на груди холодно сверкала, отражая пламя свечей. Его лицо было бесстрастным, взгляд устремлен в пространство над головами присутствующих – в бездну мрака или к небесам.
Перед кафедрой, без пастырского посоха и митры, но в роскошной рясе, стоял архиепипископ Швацца, Августин Годфрид. Он дрожал мелкой дрожью, как последний лист на осеннем ветру. Его обычно румяное лицо было землистым, глаза, мутные и бегающие, выдавали животный страх, смешанный с беспросветным стыдом. Рядом с ним, почти прижавшись к его рукаву, стояла женщина лет сорока – Алоизия. Когда-то называвшаяся его "духовной дочерью", теперь она была лишь бледной тенью былого влияния, запуганная и осознавшая крах. Ее изысканное платье выглядело кричаще неуместным в этой обстановке суда.
В тени массивной колонны, чуть в стороне, замер Иероним фон Эшбахт барон фон Рабенбург. На нем были темные, но богатые одежды, подобающие его статусу. Лицо – непроницаемая маска. Лишь в глубине холодных, оценивающих глаз светилось удовлетворение хищника, видящего, как добыча сама идет в капкан. По обе стороны от него, чуть позади, стояли двое мужчин в неброской гражданской одежде. Их позы были расслабленными, но в глазах читалась привычная готовность, а руки лежали на рукоятях скрытых под плащами шпаг. Неподалеку, у задних скамей, теснились несколько членов капитула собора. Они потупили взоры, их позы выражали ужас, замешательство и леденящий страх за собственные судьбы. Они были плотью от разлагавшейся плоти окружения Годфрида.
Тишина давила. Только тяжелое, прерывистое дыхание Годфрида и мерное потрескивание восковых свечей нарушали абсолютную тишину. Казалось, каменные лики святых в нишах смотрели на происходящее с немым осуждением.
Висконти сделал один точный шаг вперед, к кафедре. Звук его каблука, отчеканившего по каменному полу, прозвучал как выстрел. Годфрид вздрогнул, как от удара. Голос нунция, негромкий, но отточенный, как клинок дамасской стали, разрезал гнетущую тишину. Он обращался не столько к дрожащему архиепипископу, сколько к самому пространству собора, фиксируя акт для вечности и небесной канцелярии.
– Августин Годфрид, – начал Висконти, и каждое слово падало, как камень, – некогда поставленный пасти стадо Христово в земле Винцлау. Пред очами Господа и Его земного Наместника, пред ликом святых сей обители, внимай приговору. Ты обвинен и уличен в тяжких прегрешениях, порочащих сан архипастыря и сеющих соблазн в душах верных.
Годфрид забился, как загнанный зверь. Он заламывал руки, его голос сорвался на жалкий шепот, полный слез и отчаяния:
– Ваше Высокопреосвященство... умоляю... это... это клевета... чудовищное недоразумение... Я служил верой и правдой...
Висконти резко взметнул руку, словно отсекая лепет. Его голос стал холодным, как ледник.
– Молчи! – приказ прозвучал с неоспоримой властью. – Ты допустил ересь Тельвисов укорениться под самым твоим окном, словно чертополох в запущенном саду! Ты закрывал глаза на их мерзости, боясь сильных мира сего, забыв, что единственнаяп сила – во Христе! – Его взгляд на мгновение скользнул к тени колонны, где стоял Волков, и кивок был почти незаметен, но красноречив. – Ты попустительствовал смуте, когда твой долг был – быть столпом веры и порядка!
Из тени колонны прозвучал голос Волкова. Тихий, ровный, но так отчеканенный, что каждое слово долетело до самого дальнего угла:
– Порядок начинается с чистоты, Ваше Высокопреосвященство. Гниль, пущенная сверху, отравляет корни всего древа.
Висконти кивнул, принимая слова как неоспоримое подтверждение обвинений.
– Именно так. Но верх твоего падения, Годфрид, – не в бездействии против врага внешнего, а в разврате твоей собственной души и твоего двора! – Он резко, как копьем, указал пальцем на Алоизию. Та вскрикнула и съежилась, пытаясь спрятаться за спиной Годфрида. – Эта женщина! Ты возвел блудницу в ранг "духовной дочери", ослепленный похотью и лестью! Ты позволил ей вертеть тобой, как марионеткой, совращать твоих клириков, торговать твоим именем и церковными должностями! Ты превратил архиепипископскую резиденцию в вертеп! Скандал сей достиг самого Святого Престола и воняет серой!