Карл Оттон усмехнулся про себя. Прекрасно. Пожалую Эшбахт Карлу Георгу. В наследственный лен. Пусть Фолькоф видит мою щедрость к его кровинушке. Пусть его сын принесет мне оммаж, станет моим прямым вассалом, когда подрастет. А Фолькоф...
Тут мысль стала жестче, как стальная перчатка. ...А Фолькоф заплатит за эту щедрость. Дорого. Во-первых, клятвой. Торжественной и публичной. Вечный союз с Ребенрее. Не Империи – это само собой – а мне. Его меч, его войска – по первому моему зову. Его земли – закрыты для моих врагов и открыты для моих войск. Союз – вечный и нерушимый. Винцлау становится моим пограничным щитом на востоке.
И во-вторых... Герцог вспомнил Сигизмунда. Юного племянника, которому уже мерещились маркграфские регалии. Зиги. Горяч, глуп, но честолюбив. Карл Оттон мысленно представил старшую дочь Оливии – Ирму Амалию. Юную, но уже с перспективой. И главное – с императорской кровью Альбертинов! Вот она, неразменная монета. Идеально!
Фолькоф отдаст Ирму за Зиги. Сразу. Обручение – в ближайшие месяцы после получения титула от Императора. Брак – как достигнет возраста. Герцог чувствовал, как складывается идеальный пасьянс. Сигизмунд привязан ко мне кровью и милостью. Через него – и Винцлау будет под присмотром. А Фолькоф... Он не посмеет отказать. Не после Эшбахта для Карла Георга. Не после моего благословения на его брак с Оливией и маркграфский титул.
Он допил вино, поставив бокал со стуком. Пусть Фолькоф чувствует себя победителем. Маркграфом. Но Эшбахт для его старшего сына – это якорь. Его клятва союза – это поводок. А брак Зиги и императорской родственницы – это... двойная цепь. Моя рука на Винцлау будет лежать твердо. И Восток Империи... будет моим.
Удовлетворенная ухмылка вновь тронула его губы. Да. Именно так и будет.
Архиепископ Ланна в своем кабинете размышлял о сыне Фолькофа, воспитывавшемся под его присмотром. Титул за услугу. Маркграфство за долг. И сын – вечный залог. Пусть правит. Пока поводок в моих руках. Контроль казался незыблемым.
В императорской канцелярии решение одобрили: Сильный, независимый правитель на границе. Будущий имперский маршал. Личный вассал императора. И главное – он ослабит и Карла Оттона, и архиепископа Ланна. Идеальный баланс.
Граф Сигизмунд, юный и честолюбивый, почувствовал облегчение. Он побаивался невесты, которая годилась ему в матери. Потеря Оливии компенсировалась щедро. Старшая дочь... здоровая, богатая наследница. Ирма Амалия Альбертин-Винцлау фон Швацц – родственница самого императора по отцу. И тесть – маркграф! Перспективы куда славнее, чем брак с самой Оливией.
Но в особняке барона Брудервальда царил ад. Канцлер, багровый от ярости, колотил кулаком по столу, опрокидывая кубок с дорогим вином. - Маркграф?! – его голос взвизгивал, теряя человечность. – Этот выскочка?! Этот наемник, венчанный папским благословением?! Это плевок в лицо древним родам Винцлау! Они украли трон у законного претендента! Его глаза метали безумные искры.
- Думают, победили? Ландтаг состоится! Мы сорвем их триумф! Вытащим на свет грязь! – он шипел, обращаясь к перепуганным приспешникам. – Если нунций верит, что ряса защитит их... он ошибается! Распускайте слухи! О сговоре! О том, что Фолькоф сам навел порчу на жену ради власти! Что Висконти куплен! Копайте компромат! На Оливию, на Фолькофа, на их ведьму! На ландтаге мы их раздавим! Его истерика была не просто гневом; в ней чувствовалось что-то темное, иррациональное, питавшее его слепую ярость.
Вернувшись в кабинет после ухода Висконти, Волков и Оливия остались наедине. Гул города, тревожный и далекий, бился в толстые стены. Предложение висело в воздухе – спасительная соломинка и новая клетка.
- Иероним... – голос Оливии дрогнул. В глазах – водоворот: облегчение от возможности быть вместе без греха, острая жалость к судьбе Элеоноры, леденящий страх перед последствиями. - Это благословение... оно как цветок, выросший на пепелище. Ценой ее...
- Ценой, которую назначили не мы, Оливия, – перебил Волков, голос хриплый, но твердый и одновременно успокаивающий. Он подошел к щели в занавеси. Внизу, у колоннады, мелькнула знакомая тень Мейера, секретаря Лерхайма, что-то лихорадочно записывающего. Рядом с ним – человек Брудервальда, их сближенные головы и быстрый шепот говорили о многом. Уже плетут сети
Оливия поднялась, шагнула к нему. Не касаясь, но сократив расстояние до предела. - Тогда... да, – выдохнула она. Голос окреп, обрел силу. – Ради Винцлау. Ради грядущего дня. И... ради нас. Это было принятие. Не только холодного расчета политической необходимости, но и давнего чувства, заглушаемого годами долга и обстоятельств. Союз, рожденный в горниле интриг и трагедии, но от этого не менее желанный и истинный.