И вот неожиданно после двух часов дня почувствовала головную боль. В висках застучали молоточки, а вскоре и кувалды. Я прилегла, но лучше не становилось. Тело трясло от озноба. Головокружение, слабость – казалось, сознание уплывает куда-то… Позвала подругу:
– Надь, что-то худо мне. Как думаешь, отчего? Голова раскалывается, тошнит.
– Давление. У моей свекрухи постоянно так.
– У меня никогда не было давления.
– Всё когда-нибудь начинается. Сейчас смотаюсь к себе, привезу тонометр и таблетки, которые свекруха пьёт.
– Беременным нельзя какие попало таблетки.
– Но тонометр-то можно. Жди! Я мигом!
Пришел из школы Али. Не дозвонившись, ключом открыл дверь.
– Мамзик, я дико голодный, кушать дай!
– Мне не встать. Перекуси сам.
– Ты чего? – Глаза у Али стали квадратные. Дети настолько не привыкли, что я болею. – Может, врача вызвать?
– Погоди, – было трудно отвечать даже на простейшие вопросы.
Надин примчалась минут через сорок. Пристроила на руку тонометр.
– Ого, сто шестьдесят восемь на сто двадцать пять. Я в «скорую» звоню…
Аврашка, услышав про «скорую», прибежал из своей комнаты, где готовился к зачёту.
– Мать! Что с тобой? Забав, скорей сюда, маме плохо!
– Надь, у меня немеют руки и ноги. Я их не чувствую.
– Так бывает, потерпи. Уже вызываю. Алло! Беременная, сорок лет, сто восемьдесят на сто тридцать. Можно побыстрее, а? – Подруга, по своему обыкновению, слегка преувеличила показатели.
Дети столпились надо мной, и у меня мелькнуло: а вдруг я прямо сейчас умру? Так ведь случается – когда не ждёшь, настроишь кучу планов на будущее. А где-то там, наверху, решили по-другому. У меня выступили слёзы. Нужно успеть сказать детям самое важное, пока моя несчастная голова не отказала…
Надька-таки засунула под язык свекровкину таблетку, которая мешала мне вещать с дивана:
– Авраша, не бросай Али, заставь его окончить школу, выведи его в люди. Ты старший. И умница. Я на тебя надеюсь.
– Лейка, ты что, рехнулась? – зашипела на меня побелевшая от ужаса Надька. – Тебе ещё одного надо родить и вырастить, а ты с этими прощаешься!
– Забавушка, радость моя, доченька…
Ну, тут слёзы вообще полились рекой, – кровиночка Мечика моего родненького. Я любила дочку совсем иначе, чем сыновей, – нежней и трогательней.
– Присматривай за Али, ты ведь знаешь, какой он. Не покушает, уроки не сделает. И себя береги…
– Где эта «скорая»? Заблудилась, что ли? – Надька перезвонила в «03». – Чего так долго едете? Уже полчаса ждём! Ну и что, что вечер пятницы и снежные заносы? – орала она в трубку. – А тут человек умирает!
– Али, не груби Забаве и Авраше, слушайся их. Вы самые родные люди друг другу. Живите дружно, дети…
После Надькиного «умирает» я окончательно поверила, что так оно и есть. Положила руку на живот – а как же мой малыш? Что ему-то я скажу? Слёзы лились из глаз.
Надька снова измерила давление. От переживаний оно подскочило – сто восемьдесят пять на сто тридцать пять. Кувалды били изнутри черепа со всей дури.
– Надо же, оказывается, я даже преуменьшила, – с тревогой глядя на меня, пробормотала Надька.
Насупленный Али, стоявший в задумчивости, спросил:
– Ма, а кто нас теперь прокармливать будет? Тётя Надя?
Надька от неожиданности охнула:
– Я одна эту банду не вытяну. Только вместе с Анькой. Лейка, не вздумай копыта откинуть! Я тебя и на том свете достану!
«Скорая», видимо, совсем затерялась в сугробах и пробках.
– Всегда знала, что свекровка покупает дерьмовые лекарства! Ни фига её таблетка не действует, – чертыхалась Надька. – Сейчас я тебе грелку с горячей водой под ноги положу.
– У меня нет грелки… Надь, поклянись, что не бросишь моих детей… Нет, клянись… – я говорила через силу. – И Аньке передай: не поможет – прокляну с того света… На кухне, за рисом, на второй полке, триста долларов.
– Молчи, дурында! – заорала Надька. – Доллары твои пропьём втроём с Анькой в караоке. Кипяток в бутыль налью вместо грелки, – у Надьки бутылка помогает в любых условиях.
– Мать, ты чего в меня-то не веришь? – возмутился Авраам. – Я всех и выкормлю, и работать заставлю, – он сурово покосился на Альку.
– Мамуль, ты будешь жить! – зарыдала Забава, сделав обстановку ещё тягостнее.
После десяти минут нервной неизвестности Надин позвонила губернатору Мультивенко. Пока она с ним разговаривала, приехала Андре, оповещенная Надькой по сотовому. На такси, с другого конца города.
Тонометр в который раз показал, что таблетки Надькиной свекрови – скорее всего, обычный активированный уголь, упакованный цыганами на рынке.
Анька сразу же вытащила из сумочки ампулы, упаковку одноразовых шприцов. Разложила.
– Спирт есть?.. А водка?.. Ох, блин, да хоть духи тащите. И вату тоже.
Заправски отколола носик ампулы, протирая руки ваткой, смоченной в Надькином дорогущем французском парфюме.
– Не боись, Лейка. Папаверин и беременным колют, сейчас легче станет.
Я ничему не сопротивлялась. Да и не могла – сознание практически отключилось.
Анька вкатила мне папаверин, но на этом не успокоилась. Стала ломать вторую ампулу. Укол оказался дико болезненным.
