Упрямый Галилей полностью

Многое в гипотезе Шея – Артигаса – Мартинеса представляется мне убедительным. Многое, но не все. В частности, вызывает возражение утверждение авторов, что нам неизвестно, «рассматривался ли [в ходе подготовки процесса] только “Dialogo” или также другие его [Галилея] работы»1099. Да, достоверно нам это не известно, но здесь уместно вернуться к цитированному выше сообщению кардинала Франческо Барберини папскому нунцию в Тоскане от 25 сентября 1632 года. Видимо, употребление множественного числа («nelle opere del Gallileo») в этом сообщении все же не случайно. По моему мнению, дело было так: когда в архивах инквизиции был найден документ об увещании Галилея кардиналом Белармино в 1616 году, то встал вопрос – а нет ли еще каких-либо документов, имеющих отношение к делу, в архивах Конгрегации Индекса. В результате на свет был извлечен документ G 3 и Инхофера попросили дать повторное заключение по поводу § 48 «Il Saggiatore», поскольку мнения составителя G 3 и отца Гевары разошлись. Но из этого никак не следует, что в 1632 году было решено, как это полагает Редонди, «подменить» пункты обвинения.

Таким образом, папская комиссия, членом которой был Инхофер, рассматривала кроме «Dialogo» также «Il Saggiatore» или по крайней мере документы G 3 и EE 291. Это наводит на мысль, что EE 291 был составлен Инхофером не позднее 25 сентября 1632 года. Но заключение Инхофера не использовалось в ходе процесса не по причине вмешательства верховного понтифика, а потому, что само обвинение Галилея в ложном понимании евхаристичекого догмата не имело судебной перспективы, оно было слишком слабым и неопределенным.

Комиссия выявила, по сути, два серьезных основания для начала инквизиционного процесса: во-первых, Галилей «вероломно умолчал» о предписаниях, данных ему кардиналом Беллармино 26 февраля 1616 года, смысл которых сводился к тому, что он должен был «полностью оставить вышеупомянутое мнение, – а именно что Солнце неподвижно и находится в центре мира, а Земля движется, – и в дальнейшем его более не придерживаться, не преподавать и не защищать никоим образом, ни письменно, ни устно»1100; а во-вторых, он нарушил данное им тогда обещание повиноваться указанному предписанию, потому как «Dialogo», по мнению членов комиссии, написан с целью защиты коперниканского учения.

Что же касается всего остального – нарушения порядка получения Imprimatur, вкладывания аргумента о Божественном всемогуществе в уста Симпличио, который не соглашался с тем, чего не понимал, и над которым посмеивался Сальвиати, рупор Галилея, и прочее и прочее, – это все мелочи или по крайней мере обстоятельства, занимающие в структуре официального обвинения сугубо периферийное положение. Эти обстоятельства наряду с другими могли играть существенную роль в инициировании процесса, но юридически они не могли лежать в основе обвинения.

Как некогда сказал Уильям Оккам, не надо множить сущности без необходимости. То же касается и пунктов обвинения. Если достаточно осудить Галилея за коперниканство (точнее, за «вероломное умалчивание» об увещании 1616 года, то есть за обман его святейшества), этого достаточно. Выбор был сделан, путь к процессу открыт.

Во время его подготовки и проведения Урбан VIII не раз высказывал глубокое сожаление по поводу происходящего, ведь он так любил Галилея, но… есть высшие ценности и принципы, коими он не может поступиться.

1 октября 1632 года флорентийский инквизитор в присутствии нотариуса и двух свидетелей сообщил Галилею под подписку приказ явиться в Рим в течение месяца и предстать перед инквизиционным трибуналом. Однако ученый не торопился в дорогу.

13 октября 1632 года он пишет пространное письмо кардиналу-непоту Франческо Барберини, в котором выражает недоумение по поводу того, что «Dialogo» вызвал столь бурную и жесткую реакцию. Более того, Галилей уверял кардинала, будто написать книгу его вдохновил некий теолог, известный своей мудростью и святостью: