А я не рассчитывала на такой ответ. Из-за него у меня в голове как-то не складывался пазл. Если о прокорме для одного человека, то есть драконида, можно было не беспокоиться, а сумму, необходимую для оформления лицензии ловца и покупки артефакта можно было накопить за три-четыре года, почему Дэрек подрядился на такое количество работы? И алхимик, и патологоанатом, и внештатные заказы? Почему? Ответ оказался неожиданным и поразительно драконьим.
— С одной стороны, необходимость разрабатывать и создавать лекарство для отца — дорогое удовольствие. Очень дорогое. К этому добавляются траты на обезболивающее и другие поддерживающие его лекарства. Но с другой стороны, он не единственный член семьи с особыми нуждами.
Я удивленно вскинула брови.
— Мы уже говорили о запале, о магической искре, которая восстанавливается в определенных местах, — напомнил Дэрек и, дождавшись моего утвердительного кивка, продолжил: — Чистокровные, полу- и четверть-драконы должны восстанавливаться через разные промежутки времени, но одно остается неизменным. Это плата сам-андрунам. Драконицы-прислужницы, не имеющие человеческой ипостаси, не восстановят запал полностью, если дракон не оплатит лечение. Не потому что они корыстны, а потому что просто не смогут. Платить нужно золотом.
— Другие металлы не подходят? — на всякий случай уточнила я, хоть и предугадывала отрицательный ответ. Во всех сказках драконы до ужаса любили золото. Красивый, но совершенно бесполезный для них в условиях европейского фольклора металл. Может, Дэреку удастся ответить на терзавший меня в детстве вопрос «зачем драконам именно золото»?
— Нет, не подходят. Их сложней зачаровать должным образом. Ведь расплавленное золото необходимо для защиты и насыщения яиц магией. Его используют в составах, нужных для лечебных заклинаний сам-андрун. Основ их волшебства я не знаю, поэтому не возьмусь рассказывать, — он развел руками. — Понимаешь, то, что происходит на Острове, — таинство, жизненно необходимое волшебство. За свои чары сам-андруны берут вполне умеренную плату, но золото тоже пришлось копить.
Дэрек говорил о запале, об Острове, о том, как улетел, оставив отца на попечение деда. Я коварно подлила ему еще вина, но это спаивание было вознаграждено честными и до слез откровенными словами о жесточайшей экономии, о бессонных ночах и работе над составами и формулами. Рассказом о том, как старший Алистер распорядился зельем, на которое его сын потратил все силы и деньги, оплачивая не только сами редкие ингредиенты, но и взятки, благодаря которым удалось выбить составляющие вне очереди.
Вряд ли я услышала бы все это, не будь алкоголя, развязавшего язык Дэреку. Он не хотел жаловаться или сетовать на судьбу, даже сейчас не давал собственной оценки поведению и поступкам отца. Просто рассказывал о своей жизни.
Мы сидели в беседке, укрывшись одним большим пледом. Дэрек попробовал сказать что-то о приличиях, но я отрицательно покачала головой и взяла его за руку. Когда наши ладони соприкоснулись, случилось нечто странное, но прекрасное — эмоции Дэрека в одно мгновение стали ярче, красочней, выпуклей. Они полностью завладели моим вниманием, и с этой минуты я уже почти не слышала слова Дэрека. Я воспринимала его рассказ на каком-то немыслимом прежде уровне. И на этом уровне я ощущала, как мое сочувствие сглаживает колкие грани досады, притупляет шипы горечи, расслабляет тугие узлы постоянно скрываемой, подавляемой обиды на отца.
Перед глазами возникали картины общения обоих Алистеров. Я словно проживала эти моменты вместе с Дэреком, чувствовала боль от ударов эмоциями, слышала несправедливые упреки старшего Алистера. Я будто сама в который раз объясняла ему, что ранящие разряды ментальной магии — не моя выдумка, что это подтвердили судебный и другие лекари. Что затворничество в доме — необходимость, способ избежать тюрьмы. Вместе с Дэреком я умоляла его отца принимать лекарство и заверяла, что побочные действия сведены к минимуму. Я чувствовала, что на лекарство Дэрек тратился только, когда терпеть постоянные удары становилось совсем невмоготу, когда требовалась хоть небольшая передышка.
В воспоминаниях Дэрека я очень четко видела самого токсичного родителя во всех мирах. Ему будто мало было и заботы, и самопожертвования сына, и спасения от тюрьмы. Он ни в грош не ставил Дэрека и постоянно говорил гадости, пытался унизить. Старший Алистер словно не понимал, что Дэрек живет лишь мечтой об индивидуальном артефакте для отца и зависящей от этого собственной свободе. Дэрек, хороший сын и человек, то есть дракон, не мог бросить отца. А по мнению Корвина Алистера, сын был его личным рабом, по гроб жизни обязанным родителю всем.
Я знала, что Дэрек рассказал намного больше, чем собирался. Из-за поводка, из-за того, что мне удалось использовать эту связь именно так. Это я хотела, чтобы Дэрек поделился наболевшим, потому что так я видела поврежденные чувства и могла их лечить.
