Алексей с облегчением убедился, что женский интерес Ниночки в данном случае направлен на кого-то другого, присутствующего на пикнике, а сам он лишь выполняет функцию раздражителя. Интересно, кого она пытается заставить ревновать? Впрочем, не интересно совсем.
Закуска пробудила аппетит, он присел на край ковра, выбрал кусок румяной курицы, взял пирог. Приметил на фарфоровом блюде с синей каймой шоколадные пирожные-эклеры.
— Так вы, Алексей Федорыч, приобрели себе бостона на костюм? — кажется, второй раз за вечер поинтересовалась Ангелина.
— Никак нет, — ответил весело. — Не люблю серый цвет. Вы скажите, когда завезут зеленый или розовый, я, пожалуй, возьму.
— Всё шутите!
— Товарищ Воронцов, а ведь заявка твоя вернулась, с резолюцией, — не прекращая жевать, сообщил Бутко. — Дают бригаду расконвоированных, кто идет под амнистию. Новое начальство подписало.
Латинские мотивы зазвучали с пластинки. Ниночка танцевала в обнимку с подругой, Гаков ввинчивал штопор в горлышко бутылки крымского вина. Недоверчивая радость поднималась в душе Алексея вместе с ощущением сытости и приятного опьянения.
«Допустим, ты прав, — размышлял сам с собой, — тут повсюду разлита пошлость. Рукава-фонарики, начесы и накрашенные губы, хрустальные салатницы и креп-сатин, немецкий сервиз с накладными картинками, на картинках — жеманные толстые бабы в античных нарядах.
Выходит, ради этого сдвигались исторические пласты. Гибли, уничтожали друг друга, истощались непосильной работой миллионы людей? Шли войны, революции, писались тома сочинений?
И до сих пор стоят рабочие у обжигающих мартенов, глотают в шахтах угольную пыль; физики расщепляют атом, медики побеждают возбудителей тифа и чумы. Для чего же? Чтобы ценой немыслимых жертв на трон этой жизни вновь была посажена Ниночка, бессмертный типаж провинциальной светской львицы?»
И тут же возражал себе: «Нет, ты не можешь осуждать людей, изголодавшихся по сытой жизни, по жареной курице, теплой постели с периной и кружевным подзором. Когда ты ешь с ними хлеб, пьешь их вино, одновременно презирая их обычаи, ты сам становишься пошляком и подлецом. Эти люди с простыми мещанскими радостями, с их задушевными песнями и чувством общности, и есть
Основательный Гаков, хитроватый Бутко, доблестный Лозовой, их женщины, их дети — вот крепкая основа мира. И не Воронцов, измученный вопросом беспросветной конечности жизни, не усталый циник доктор Циммерман, не уголовник Лёнька Май, который из всех хозяев выбирает самого бесчеловечного, являются залогом продолжения круга смертей и рождений. Дай в руки кому-то из них такую же власть, что имеет директор Гаков, всё полетит в тартарары.
«Дадут расконвоированных! — тут же вспомнил Алексей. — Как бы сделать, чтоб записать
Алексей один налил себе и выпил водки. Музыка, запах реки и весенней земли — всё волновало обещанием новой тревоги, душевных смут, несбыточного счастья.
Про ясные зорьки над городом Горьким пел хрипловатый баритон, и за столом подпевали, и Воронцов слышал в общем хоре собственный голос, хотя не мог не чувствовать ложь и невозможность этой песни. Песня должна была умереть в мире, пропахшем горелым мясом, дымом немецких концлагерей; в мире, где ковш экскаватора сгребал в траншеи трупы отравленных газами детей и женщин. В том мире, где сделался нормой чудовищный ужас доносов, арестов, резиновых жгутов, которыми отбивают от костей живое мясо. Где сотни тысяч каторжников обречены на рабский труд и безвестную смерть.
В то же время он чувствовал непререкаемую правду, выраженную в простых словах и музыке, и неизбежно сам включался в круг поющих, становился частью единой общности советских людей, которая в другие минуты казалась ему существующей лишь на плакатах, в газетных передовицах, на киноэкране.
Затем на фоне светлого, розовеющего неба явился ангельской породы юноша, державший на плече пиджак. Он сел на край ковра неподалеку от Воронцова, но есть не стал, только пригубил лимонад из стакана. Алексей жадно и быстро ощупывал взглядом его лицо — очерк бровей, лепку век, складку губ. Чтобы запомнить, присвоить, утащить в свой тайный угол и затем в одиночестве, в тишине, перебирать воспоминания, возобновляя в душе то чувство страстного благоговения, которым сейчас переполнялось всё его существо.
— Я — чайка! Нет, не то! Я — актриса, — вскрикивала Ниночка, пробегая между деревьями с газовым шарфом в руке. — Вы смеялись над моими мечтами! И мало-помалу я тоже перестала верить! Я пала духом… А тут заботы любви, ревность, постоянный страх!..
Гаков закуривал папиросу, закрываясь ладонями от ветра с реки, и освещенное огоньком лицо вдруг показалось Алексею незнакомым, старым, угрюмым. Ангелина выясняла у майора Ауса, где теперь его жена и есть ли дети; особист отвечал уклончиво.
Откуда это? Да, конечно, Чехов. «Чайка». Нина, очевидно, помнила этот монолог с экзаменов в театральное. «Уведите отсюда куда-нибудь Ирину Николаевну. Дело в том, что Константин Гаврилович застрелился».
