Женщины обсуждали фильм, который должны были вечером «крутить» на площадке у «старого» клуба.
— Снова «Русский вопрос». Одна политика. Скучный, даже песен нет!
— А я слышала, будет новая комедия. «Майская ночь, или Утопленница».
— Этот фильм мы с Ниночкой смотрели в Ленинграде. Там играют все какие-то новые, я их не знаю. И главную роль дали совсем невзрачной девице. Даже один военный подошел после сеанса и сказал, что наша Нина гораздо интереснее, что ей бы нужно сниматься, — Ангелина Лазаревна понизила голос. — Я иногда жалею, что муж не позволил ей делать карьеру актрисы.
— Так стоит посмотреть?
— Если вы любите Гоголя. Только это не комедия, а вроде сказки. Можно даже с детьми.
Был разлит из самовара чай, съедены пирожные. Из разговоров можно было понять, что молчаливый юноша приходится Гакову племянником. На Комбинат тот приехал вместе с матерью всего на несколько дней.
Касание ветра, радуга над водопадом. Что ж, тем драгоценней минута, не омраченная тайной влюбленностью, ревностью, стискиванием зубов. Ведь есть уже гвоздь, саднящий душу, вороной масти, с нахальным, всё понимающим взглядом. И нет покоя, нет надежды, одна тревога и боль.
Воронцов отвернулся и прикрыл глаза рукой, заметив, что фотограф Кудимов ходит между гостями и щелкает затвором камеры. Готовились делать общий снимок, Ангелина Лазаревна сгоняла гостей в кучу под живописными березами. Алексей встал за спинами, в момент вспышки опустил лицо.
Шоферы собирали посуду, гости стали прощаться.
Аус и Лозовой уехали на милицейском «козлике» с брезентовой крышей. Семейство Бутко погрузилось в «Победу» вместе с противнями и корзинками, остальные пешком отправились на киноплощадку смотреть «Майскую ночь».
Воронцов давно опоздал на автобус, решил ночевать в рабочем общежитии, где всегда имелась свободная койка. Голова разболелась с непривычки от водки, от пустой болтовни. Он повернул к реке.
Вечер был нежный и тихий, плыл сладковатый запах черемухи. Алексей долго стоял один, смотрел на реку. Думал о Маевском, которого не видал уже больше месяца, представлял несбыточные картины. Знал, что на деле ничего этого не случится, а будут лишь новые опасности, хлопоты и препятствия. Будет тяжелая работа и вечный гул немецкой речи в тяжелых, беспокойных снах.
У моста из тени плакучей ивы вышла Ниночка, будто подкарауливала.
— Прогуливаетесь, Алексей Федорыч? Мне тоже захотелось воздухом подышать. Мои домой поехали, а я вышла. Вы сейчас куда?
— В общежитие.
— Я вас провожу.
Воронцов не нашел, что ответить. Молча зашагал в сторону домов. Нина шла рядом. Сломала ветку — отмахиваться от комаров.
— Темнеет уже. Я думала, всю ночь будет светло.
Алексей молчал. Она вздохнула.
— Хорошо вам живется, Алексей Федорович.
— С чего вы это взяли?
— Да потому что никого вы не любите, не страдаете душой.
Воронцов покосился на ее румяные щеки, глупый валик волос надо лбом. Ниночка вдруг вскрикнула, пошатнулась, схватившись за его рукав.
— Ах! Я, кажется, ногу подвернула!
Алексей поддержал ее. Началась суета: поиски соскочившей туфли, вскрики и междометия, запах пота и жасминовых духов, крепкая ступня и щиколотка в капроновом чулке со швом. Алексея переполняло чувство досады. Он прекрасно понимал, для чего Ниночка устроила этот спектакль, и злился, что приходится подыгрывать.
— Вы можете идти? Я провожу вас домой.
— Все-таки вы совсем бесчувственный человек!
С удивлением Алексей увидел, что она плачет. Неловко обшарил карманы, достал платок. Она взяла.
— Алёша… Можно называть тебя на «ты»? Знаешь, любовь такая вещь… Ты сам можешь не любить, но не можешь отказаться, чтоб тебя любили!
Она повернулась и, рыдая, чуть прихрамывая, пошла по дорожке обратно в сторону моста. После некоторого колебания Алексей догнал ее.
— Нина, я прошу вас, идите домой. Уже поздно, вас могут обидеть.
— Глупости какие! Что со мной случится?
Нина вытерла глаза.
— Прощайте, Алёша. Не надо, не ходите за мной!
Воронцов повернул на освещенную улицу, направился в сторону общежития. Из сумеречных дворов слышались пьяные крики, свист, песни под гармошку.
Возле семейных бараков, которые в июле шли под снос, гуляла большая компания рабочих с Комбината. Плевали подсолнечной шелухой, булькали в стаканы самогонкой. Толстая рябая девка, кажется судомойка, выплясывала перед гармонистом. Ее пудовые груди под ситцевой рубашкой подскакивали, то разлетаясь, то стукаясь друг о друга.
Воронцов ускорил шаг, стараясь не встречаться глазами, не смотреть в лица. Но его нагнал истошный, визгливый голос:
Грянул хохот, и на душе стало тягостно, смутно, будто легло предчувствие беды.
