Что же такое случилось, что плачет при чужой женщине большой, могучий, почти всесильный мужчина? Нарушение всех основ жизни — в этом рыдании.
Обтерев руки о халат, Тася подошла.
— Да что же вы?.. Что случилось?..
Гаков замолк, отер лицо. Хотел что-то сказать, но в следующий миг вцепился руками в свои волосы и взвыл, уже не сдерживаясь.
В растерянности Таисия схватила его голову, прижала к груди — как утешала сына в детском горе.
Гаков рыдал, захлебываясь, содрогаясь, обняв женщину, всё крепче прижимая ее к себе. Тася гладила его по волосам, шептала слова утешения, сама всё боялась — вдруг кто-то войдет? Наконец мужчина затих, словно прислушиваясь к чему-то, что было у нее внутри.
Всё, что случилось дальше, показалось таким естественным и вместе с тем невероятным, что сознание само собой вымарывало из памяти события по мере их осуществления. Гаков обхватил ладонью грудь Таси, погладил трепещущими пальцами. Раскрыл вырез ее рабочего халата. Прижался мокрым лицом.
Усадив на диван, поцеловал ее, обхватывая губы своими солеными от слез губами. Подталкивал, наваливался сверху, неловко пытаясь отстегнуть чулок.
С дивана съехала кожаная подушка. В неловком объятии мужчина и женщина сползли вниз, на ковер, еще влажный после мытья.
В сознании Таси мешались пронзительная жалость, обморочный страх и стыд за всё происходящее, особенно за свой неказистый лифчик — старенький, тесный, надставленный сзади куском бельевой резинки. Гаков тяжело дышал, обшаривая руками ее грудь, живот и бедра. Так суетно, неумело, долго он возился с одеждой, что Тася сама помогла, обнажилась, где он хотел, открылась навстречу.
Гаков вошел в нее, мелко содрогаясь всем своим большим тяжелым телом, и замер. Он лежал так долго, словно бы уснул. Но Тася чувствовала, как из глубины ее лона в тело мужчины струится сладкий колыбельный покой.
Медленно высвободила она затекшую руку. Гаков начал двигаться, всхлипывая и бормоча невнятные слова. И на влажном дощатом полу, выкрашенном бурой охристой краской, Таисия приняла в себя его мертвое горе и живое семя.
Пионерские кружки открылись в городе, в новом Дворце культуры. Сразу несколько девочек из класса записались на курсы домоводства. Когда Эльзе упомянула об этом за ужином, матушка глянула пристально в ее лицо, ничего не ответила.
Эльзе сделала так, что к ним в гости зашла черноволосая Айно, дочка мельника, который стал при новой власти председателем совхоза. Мать нажарила tortillid — ржаных лепешек, подала чай.
Не замечая, как варенье течет по ее круглому подбородку, Айно болтала разные глупости. Кроме прочего, рассказала, что на курсах учат кроить и шить не хуже, чем в ателье, на занятиях много эстонских девочек и для работы дают бесплатно нитки и бязевое полотно. Еще рассказала, что до Комбината пустили рейсовый автобус, а всем, кто ходит на курсы, сделали пропуска с печатями.
Мать промолчала и в этот раз. Но Эльзе запомнила, как внимательно та слушала про швейные и вязальные машинки в классе, про то, что девочкам разрешают забирать готовые вещи себе.
В субботу Осе и Вайдо пошли топить баню и носить из колодца воду к одинокой старухе Михалке — за это им всей семьей разрешалось помыться после хозяйки. Собирая в узел чистое белье, не глядя на Эльзе, матушка спросила:
— Хочешь пойти на курсы и шить вместе с Айно?
— Если ты позволишь, — боясь спугнуть счастливую минуту, девочка опустила глаза.
Братья вернулись, разговор оборвался. Однако было видно, что в голове у матери какая-то забота.
В бане матушка усадила Эльзе на полку, сама намылила ей голову, как не делала уже давно. Для крепости и приятного духа сполоснула волосы заваренной в кадушке nõges — свежей крапивой. Достала ridge — столетний деревянный гребень с резным узором. Проводя по длинным влажным волосам дочери, заговорила негромко, ласково:
— Что ж, не век тебя держать у своей юбки. Можешь записаться на курсы, я не возражаю. Но будь осторожна с чужими людьми, не подпускай их близко. Помни всегда — они принесли в наш дом беду, разлучили с твоим отцом и братом.
Эльзе помнила — под волосами у нее остался след от медной пуговицы чужака. Ранка давно зажила, но небольшое утолщение можно было нащупать пальцами. По счастью, мать, приметливая на мелочи, не углядела шрама.
В тот день, когда Ищенко напал на Эльзе, мать ездила в Кохла-Ярве. Зная ее характер, братья решили ничего не рассказывать. Вайдо и Осе отмыли сестру, отчистили ее одежду, заштопали порванные чулки и пришили новые пуговки к платью. А день спустя, тайно и быстро, лесные партизаны совершили казнь над чужаком.
Расчесав свои волосы, мать толкнула разбухшую дверь старой бани, выплеснула за порог крапивные листья. И, чего тоже давно не делала, обняла Эльзе, поцеловала в голову.
— Бог, девочка, все наши видит грехи, даже в помыслах. Всё тайное станет явным, всё скрытое выйдет наружу. Чистой держи себя, доченька. Ничего от меня не скрывай.
