Полдень плавился жарой, трещали кузнечики. На соседней площадке перекликались каменщики, скрежетала по щебню тачка с песком. Но шестнадцатый дом молчал. В корыте с гашеной известью мокли малярные кисти. Ступени были истоптаны белыми подошвами.
В окне первого этажа показался таджик Худойкулов. Алексей с трудом добился от него ответа, где все остальные.
— Зайц ушла, Боч ушла. Туляк-башкир другой бригадир взял. Мы белая тут всё.
Это «всё» включало и самого Худойкулова, с ног до головы испачканного известью.
— Значит, ты здесь один?
— Зачем один? Туда иди, третья этаж, там смотри, — испуганно моргал таджик.
«Не пойду, что мне там делать? — решил Воронцов. — Надо в контору, сдать накладные». Но в следующую минуту он уже поднимался по лестнице без перил.
Шаги гулко звучали в пустых дверных проемах. С третьего этажа открывался вид на море. Воронцов пошел сквозь комнаты по цепочке белых следов. Увидел в дальнем помещении козлы, ведро с известкой. В луче солнечной пыли брошены кирзовые сапоги.
Ветер с моря свободно летел сквозь дом, и синее небо, будто нарезанное кусками, выпирало из распахнутых окон. Маевский спал на ворохе телогреек в углу.
Обнаженный выше пояса, босой, он лежал, раскинув колени, локоть за голову. На груди и предплечьях синели наколки. Звериное совершенство продолговатых мышц, расслабленной позы. Сквозь нефтяной привкус сланцевого масла в воздухе пробивался запах животный молодого тела.
В комнате было тихо, только жужжала муха, попавшая между рамами распахнутого окна. Воронцов бесшумно подкрался к спящему. Словно магнитом его потянуло склониться, разглядывая наколки и слушая легкое дыхание, втягивая ноздрями звериный дух.
Лицо молодого вора, во сне чуть размякшее, детское, светилось безмятежным счастьем. Губы приоткрылись, влага блестела на зубах.
Воронцов смотрел. Мгновение остановилось.
Маевский открыл глаза.
Видел во сне закопченный котелок, огонь. Он сам, десятилетний, с тем, настоящим Лёнечкой Маевским, лежали рядом на полу вагона-телятника, который развозил зэка по лагерям. Баюкал детей неспешный ход поезда. Мягче перины казались оструганные доски, до черноты пропитанные грязью, пахнущие потом тысяч и тысяч человеческих тел. Ноздри щекотал дымок над варевом, в котором булькали и шевелились кости.
Взрослым, нынешним, прыгал жиган с подножки вагона. На станции встречал его оркестр, начальник колонии Азначеев в довоенном френче с золотыми петлицами. Жали руки, поздравляли с освобождением. Отметившись в конторе, свободным человеком он шел на завтрак в столовую, где для него одного накрыт был уставленный кушаньями стол.
Котлеты, творог с изюмом, сметана в граненом стакане, горошек в банках, черная икра. Хрустальные рюмки, портвейн, вино, гора бутербродов с колбасой и сыром. Всё будто нарисованное на картинках кулинарной книги, листал которую в кабинете Циммермана.
Выстроились у стола и соперничают за внимание Лёнечки поварихи, буфетчицы, судомойки. Все рады ему, для него нарядились, взбили волосы, осветленные пергидролем. А впереди всех голая мясистая девка в чудной высокой короне. Пляшет, трясет грудями, манит белыми руками, блядской улыбкой.
Лёнечка смотрит вокруг и не знает, что ему прежде сделать — черпнуть полную ложку икры, забить рот белым хлебом или схватить похабную девку за срам, который вот она уж выворачивает для него наружу.
Чужое присутствие рядом он услышал лагерным чутьем за минуту до пробуждения. Пальцами ног шевельнул, подтянул колени, готовый вцепиться в кадык или же отскочить, как пружина. Открыл глаза.
Воронцов отпрянул.
Они смотрели друг на друга. Лёнечка потянулся, расправляя мышцы. Бесстыжая девка всё плясала перед глазами, и, словно бы не просыпался, Маевский приподнялся на своем мягком троне и рукой, испачканной известью, прихватил Алексея за шею. Медленно и сильно потянул вниз.
Воронцов уперся рукой в стену.
— Вы что себе позволяете…
— Будто тебе непонятно?
Дальнейшее стало продолжением сна и осуществлением сновидений. Меловой привкус во рту, движение планет, столкновение, крушение прежнего мира.
На молодом теле вора выбриты все волосы, и на бедре еще одна наколка — череп, горящая свеча. Сознание раздвоилось. Алексей уже несомненно ощущал в себе присутствие чуждой, мощной воли. Некто посторонний управлял его телом, горячим, жидким и пульсирующим, как магма.
— Nein, nein. Du musst das nicht tun…
Лёнечка окаменел на секунду, услыхав от инженера немецкую речь. Звериным чутьем он понял, что нельзя прерываться, а нужно прижимать, давить, расстегивать, хватать за волосы случай, пока он подвернулся. А после уж решать, что делать с этой в руки ему упавшей тайной.
Алексей же в эту минуту перестал быть собой и даже не заметил, как под ними лопнул мешок с известкой и белая пыль поднялась в воздух, скрывая то, что должно быть скрыто.
Мой замысел осуществляется успешно. Три капсулы сознания, три расщепленных гомункулуса ведут обособленное существование, почти непроницаемые друг для друга.
