Тася поднялась, накинула платок на плечи. Взяла расческу с умывальника, встала у окна. Чесала волосы, разбирая запутавшиеся узлы. Щенок поскуливал, тыкался в ноги, просился гулять.
Дождь всё лил, не переставая. Стоячая лужа растеклась по двору, затопила цветы-колокольчики, которые Настёнка высадила у забора.
Сквозь разводы на стекле Тася смотрела во двор — на черные, обитые горбылями сараи, на покосившийся забор из тех же тесаных горбылей. Безысходность виделась в этой привычной глазу картине. И молодость ее, думала Тася, как эти чахлые колокольчики, не успев расцвести, погибала.
Игнат снова захрапел, а ребятишки проснулись. Щенок полез на кровать, Настя гнала его — знала, что мать будет сердиться.
Начинался субботний день. На дороге загремела тележка с бидонами, послышался крик разносчицы — в поселок привезли совхозное молоко. Таисия вытерла слезы жесткой рукой, подколола волосы и принялась раздувать остывшую печку.
Вечное проклятие человека — несбыточное ожидание. Воронцов вспоминал, с каким нетерпением ждал лета, как жил одной надеждой на освобождение из карцера зимы. Но вот пришло лето, расцвело, раскинуло по небу шелковые флаги облаков. И жарой придавило, пылью забило дыхание, пыткой мозольной разъело ноги.
Рабочие дни сделались безразмерными. Начальство подгоняло, к ноябрьским праздникам намечали сдать Восьмой участок — квартал жилых домов по улице Маяковского. По вечерам в своей комнате Алексей сверял проектную документацию, готовил отчеты для ревизионной комиссии.
Ночью мучили дурные мысли, жара, комары. Снились штабелями сваи, кирпич, канавы и трубопроводы. Днем снова мотался по объектам, срывал голос, кашлял от строительной пыли.
Одни разочарования принесла и затея с аварийной бригадой. После семи кругов бюрократии, согласований и подписей, Воронцов наконец попал к новому начальнику колонии и смог отобрать по спискам девятерых расконвоированных. Азначеев выразил сомнение, что у молодого инженера получится приставить к делу блатных, но заявку подмахнул.
Слишком поздно выяснилось, что таджик и башкиры, осужденные кто за кражу лошади, кто за мелкий разбой, худо понимали или же делали вид, что не понимают по-русски. Двое братьев из городка Щекино Тульской области, получившие срок за ограбление винно-водочного магазина, тоже оказались неспособны к сколько-нибудь сложной работе — самые простые указания им приходилось растолковывать по нескольку раз.
Обучить бригаду ничему не получалось, ставить на аварии было нельзя. Бригадиры из вольнонаемных отказывались иметь дело с таким тяжелым контингентом. Пришлось отправлять бесконвойных на простейшие задачи: земляные работы, разгрузка стройматериалов, черновая отделка.
Впрочем, если шестеро «мужиков» хоть как-то закрывали наряды, трое «воров», которым представился случай соскочить с режима в ожидании амнистии, с первого дня «пошли в отрицалово». В рабочее время они резались в карты, пили портвейн, спали или болтались по городу, за что Воронцов уже не раз получал устные выговоры от начальства ОКСа.
Маевский, разумеется, ходил в троице блатных.
Если бы Воронцов мог заранее предполагать, каким мучением станут для него каждодневные встречи с Лёнечкой, он никогда не ввязался бы в эту затею. Нет, Маевский не устраивал припадков, как истеричный молдаванин Бочур — тот в ответ на каждое слово лез вперед лысой башкой, тыкал пальцами воздух и неопрятно брызгал слюной, доказывая свою правоту. Он не ерничал сквозь зубы, вызывая общий смех, как пожилой вор Зайцев, прозванный за сходство с покойным наркомом «дедушка Калинин».
Но всякий раз на утренней поверке или вечером, на приемке работ, когда Алексей уговорами и угрозами пытался хоть как-то наладить работу расконвоированных, Маевский утыкался в него взглядом из-под прикрытых густых ресниц и смотрел, не отрываясь, перекатывая веточку в зубах.
Этот взгляд сбивал, выводил из равновесия. Инженер начинал кричать, башкиры испуганно приседали, туляки угрюмо вешали головы, Зайцев насмешничал, Бочур взрывался потоком оправданий. А Маевский лишь морщил щеку в чуть заметной ухмылке. Встречаясь с ним глазами, Алексей чувствовал, как в животе обрывается пустота, будто съезжаешь с горы — или как перед голодным обмороком.
Напрашивался один выход — исполнить многократно повторенную угрозу и конвоировать воров обратно в расположение ИТЛ, а прочих отдать на земляные работы вместе с лагерным контингентом. Однако Алексей всё затягивал с решением, пустив дело на самотек.
Бригаду перебрасывали с объекта на объект, Воронцов перестал бывать на площадке, занимался бумажной волокитой. В конторе случайно услыхал, что «блатная бригада», как прозвали в ОКСе бесконвойных, осела в шестнадцатом доме по улице Жданова. Возвращаясь с аварийного участка, обещал себе пройти мимо, но всё же в какой-то апатии повернул на стройку.
