— Лежите, Котёмкин. Вам тут помочь хотят, а вы сквернословите, как дикарь. — Воронцов обратился к Таисии: — Может, его в больницу отвезти?
— Я сама, тут дело нехитрое. Вот только что за руки его подержите.
— Погодите-ка, сейчас.
Воронцов вышел, вернулся с жестяной кружкой. На дне плескалась вода. Подал Игнату.
— Выпейте.
— Чего это?
— Морфий. Выпейте, поможет.
Игнат осторожно глотнул, поморщился.
Воронцов придвинул к кровати два табурета, Тася села. Игнат снова выплюнул ругательство, но успокоился, сопротивления больше не оказывал. Алексей посмотрел на Тасю, кивнул.
— Кажется, подействовало. Можно начинать.
Тонкими руками Воронцов сжал запястья Игната. Таисия спиртом протерла, полоснула ножом самый крупный карбункул. Игнат дернулся всем телом, прикусил подушку.
— Молчите, вам уже не больно, — проговорил инженер гипнотическим голосом.
Тася вскрыла три черных нарыва, выдавила гной, почистила. После прикрыла раны марлей, прибинтовала.
Котёмкин подвывал, сучил ногами, но Воронцов крепко прижимал его плечи и голову. «Сам худой, а сила-то большая этакого борова держать», — с неуместной нежностью подумала Тася. И не испугался, не побрезговал помочь.
Вслух сказала:
— Спасибо, Алексей Федорович. Уже не знаю, что бы делала без вас.
— Мне не трудно, не стоит благодарности. Главное, чтобы ваш муж поправился.
Как по стеклу скребнул — «ваш муж». Знает ведь, что всё у них с Игнатом кончено, разведено. А может, ревность в нем заговорила?
Глянула в лицо инженера, которое от усилия было слегка покрыто испариной. Залюбовалась румянцем, тонким очерком ноздрей и губ. Тут же охолонулась, будто услышала голос покойной бабки: «О чем мечтаешь, несуразная? Выбрала время, соромница!»
Инженер ушел, отказавшись от чаю. Игнат притих. Начался дождик, ребятишки вернулись продрогшие, испуганные. От собаки пахло мокрой псиной.
Повечеряли. Тася легла с Настёнкой, Николку уместили в ногах.
Дождь как начался с вечера, так всю ночь сыпал в окно, стучал по крыше барака.
Спал Игнат беспокойно, стонал во сне. Таисия раза три за ночь вставала к нему, трогала лоб рукой — нет ли жара. Уже на рассвете, когда подошла, Игнат вдруг крепко схватил ее промеж ног, вцепился всей пятерней.
— Добрая ты, Таська, ко всем добрая, кроме меня, — зашептал, потянул к себе на кровать. — Обогрей ты мою душу. Истосковал, мочи нет. Тюрьмой весь пропах…
— Тьфу на тебя, что удумал!.. Дети проснутся.
— А мы тихонько, Таюшка. Помнишь, как на сеновале, в первый-то разок?..
Теплым облачком, будто травяная пыль из сундука, в памяти взлетел тот вечер. Как заперли их в подклети жениховые дружки. Как Игнат подхватил ее, повалил в душистое свежее сено, начал вдруг щекотать. Шептались, возились, как дети малые — знали, что за дверью подслушивают гости и родители жениха. Только на заре, когда свадьба, так и не дождавшись выноса простыни, перепилась да уснула, Игнат поцеловал жену долго в губы, а после уж сладко, бережно приступил к любовному делу. Счастливой была их первая ночь, да не счастливой выдалась жизнь.
— Ты хучь любила меня чуточку?..
Тася вздохнула всей грудью.
— Как не любить…
И это правда — всем телом, всей душой предалась молодому мужу, босая за ним побежала бы на край света. Да только за прежним Игнатом, плясуном и певуном, а не за этим «порченым», угрюмым.
Куда ушла его веселость, легкий нрав? Видно, в черную воронку неспокойной совести. До дна мужика выпил лагерь, а что осталось — водка добрала.
— Приголубь меня, Таюха. В остатний раз. Чувствую, не жить мне… Чего-то будто лопнуло во мне.
Шевельнулась жалость, залила сердце. Эх, Игнат, опоздал ты с лаской да приветливым словом, перегорело всё внутри. Спохватилась — вдруг Настёнка проснется? Выросла девка, всё понимает. А за соседней стеной спит инженер Воронцов… Отдернулась, хотела подняться.
— Глупости, куда тебе, больному?
Игнат губами ткнулся в ее шею, в самое ухо зашептал:
— Дай мне, Таюшка, напоследок. Пожалей…
Он говорил и мял руками ее живот под тонкой рубашкой. Тася сначала отпихивала, отрывала от себя руки мужа, но был он так принижен и жалок, что причинить ему новое унижение ей показалось жестоким, словно ударить нищего-побирушку. Вздохнула, отвернула голову к стене.
Возились молча, чтоб не разбудить детей за занавеской. Игнат давил ее, хлопал пузом, будто хотел весь войти, спрятаться в теплом чреве. Таисия кусала губы, жалела о своей минутной слабости. А Игнат вдруг начал сквернословить, будто нарочно топтал память о первой их ночи, о духмяном клевере, о соловье на высокой березке.
— Противно тебе? Рожу воротишь? С инженером-то слаще? Заела жизнь мою, змея подколодная….
Проснулся щенок, пробежал по комнате, стуча когтями по деревянным доскам. Таисия ткнула мужа в бок кулаком.
— Тише ты, скотина!
Игнат бубнил, как пьяный:
— Всей роте давала, сука бесхвостая… И Циммерману… И шофер этот проклятый, Ищенко, видать, к тебе привадился! Я через блядство твое пострадал…
Игнат наконец истек семенем внутри ее живота. Замолчал. Отстранился от женщины, отвернул лицо, уткнувшись в свой локоть.
