Она поднялась. Помогая матери собирать со стола, то и дело оглядывалась на братьев. Старший что-то тихо говорил, рубил воздух ладонью. На впалых щеках играли желваки.
Мать взяла из сундука, где хранилось приданое дочери, новое белье и одеяло. В комнате братьев, надевая на подушку наволочку с прорезной вышивкой, матушка застыла на минуту. Прижала ладонь ко лбу. Видно, от наливки у нее закружилась голова.
— Что ты, мама?
— Ступай в постель, — велела дочери. — Да смотри, ни подружкам, ни соседям не проговорись. Если чужаки узнают про Эйнара, всех нас ждут пытки, а после смерть.
Эльзе шмыгнула под одеяло, зажмурилась. Пытки и смерть! За что? За то, что брат вернулся на родную землю? Матушка не любит и боится русских, в этом всё дело.
Но разве добра хотят им чужаки, сидящие в Лондоне? Бомбежки, пожары и голод — вот что такое война. Даст бог, Эйнар сам оглядится вокруг и поймет, что жить в республике не так уж плохо. Он может устроиться на Комбинат, пойти учиться в техникум. А после и отец приедет к ним — то-то будет радость!..
Так думала Эльзе.
Мать подошла, чтобы накрыть дочку одеялом и увидела, что девочка уже спит и чему-то улыбается во сне.
Что узнал в бараке Лёнечка? Что Костя-капитан отъехал в Москву. В сорок девятом году второй смотрящий с подельником подломил хату директора рыбкомбината. Взяли посуду, мех, золотые цацки. А нынче самому директору светил железный подзатыльник по статье 58 дробь 7 за «подрыв государственной промышленности, транспорта, торговли, денежного обращения». Дело о квартирной краже заново поднял обвинитель со стороны социалистической законности и вызвал осужденных из колонии для дачи показаний на суде.
Узнал Май, что молодой подручный Порфирия Ершик слег на больничку с кожной болезнью навроде чесотки, донимавшей многих каторжан. У Ерша так разнесло копыта, клешни и без того неприглядный аусвайс, что босяки шутили — мол, завел между щек осиное гнездо, чтобы натравить кусачих на нового хозяина.
Также сообщили Лёнечке, что Хрыч, пожилой и преданный Порфирию налетчик, умелец вскрывать ногтем замки и давить людей шпагатом из конского волоса, на днях был найден сидящим в отхожем месте, со спущенными портками и со своей же удавкой на шее.
— Вот и до нас, жиган ты мой красивый, докатилась сучья война, — описывая этот случай, Луков жмурился то ли от юмора, то ли от страха.
Восстания заключенных по лагерям, массовые отказы выходить на работу и неповиновение «черных» положенцев «красному» активу — всё это каторжане обсуждали с мая. На зону шли «отписки»: мрачные перечисления потерь, угрозы предателям, противоречивые советы.
Кум и прочее начальство на общем построении толкали речи — мол, образцовое ИТЛ-1 не допустит бандитизма, анархии и «волынки». Лагерный художник рисовал агитацию. Политические и «бытовики» суетились, писали жалобы в Президиум ЦК, угрожали голодовкой.
Лёнечка же не был расположен голодать. Он прибыл к Порфирию с бутылкой медицинского спирта, палкой сырокопченой колбасы и нежными эклерами в белой коробочке из центрального гастронома. В заначке, которую не шмонал подкупленный цирик, имелся особый подарок смотрящему — два пузырька марафета. Их он получил от Воронцова вместо денег. Что ж, в лагере эта валюта ходит почти как рыжье.
Порфирий Иванович, завидев жигана, не скрыл своей радости. Спрыгнул с высоких нар, расцеловал троекратно в губы. Пахло от него сырым луком и старческим потом, но примешивался и необычный душок, вроде знакомый Маевскому, но подзабытый.
Сидели на верхних нарах Фомич Хромой, Витек-Трясогузка из бывшей свиты Кости-Капитана, еще пара каторжан, с рожами опухшими и помятыми после дневного сна. Из верных Порфирию разбойников сохранил здоровье и жизнь только могучий Камча, по обыкновению угрюмый.
Закусили, выпили. Порфирий со слезою помянул Хрыча — мол, помер кореш посреди полного здоровья, без нужного почета и блезира. Так что нет у положенцев больше причин видеть черного урку Голода живым на белом свете.
За то время, что Лёнечка был под расконвоем, Царь-Голод два раза куковал в ШИЗО, хлебнул трюмиловки от надзирателей, был переселен в БУР, особо охраняемый барак, но с принципами не расстался. Он по-прежнему сидел в отрицалове, не выходил на работу даже для видимости и не подчинялся ничьим приказам.
Новый начальник колонии вместо того, чтобы вернуть строптивого каторжанина в колымский край на особый режим, тешился пригнуть его характер.
— Моего трюмилова не видал. Хребет сломаю твари, — шипел Камча.
Порфирий наклонялся к Лёне. Пояснял, что вызван был жиган в помощь корешам для исполнения необходимой мести, план которой вызрел в голове пахана и скоро будет объявлен.
Поминали за выпивкой и арест Берии, не заимевшего уважения среди бродяжного народа несмотря на то, что «очкастый нарком» по факту был инициатором недавней амнистии и секретного указа о запрещении мер физического воздействия к арестантам — то есть избиения и пыток. Фомич уверял, что Сталин помер не своей смертью, а вроде отравил его Лаврентий своей секретной радиацией.
