Был предписан постельный режим, не разрешалось читать — сотрясение мозга. И все эти дни, глядя в окно, Воронцов вспоминал детство. Лето, проведенное в диверсионной школе, куда он попал из немецкого лагеря «Тростенец».
Вспоминал, как легко давалась ему учеба. Особенно нравились химия и подрывные навыки, которым обучал курсантов капитан Бюллинг, а также чтение карт, ориентирование на местности и физическая подготовка под руководством обер-лейтенанта Генникса. Даже нацистские приветствия и лозунги вскоре стали привычны.
Но занятия, которые вел бывший поручик, белогвардеец Ельчин, у советских детей вызывали молчаливый протест и скрытые насмешки. Зачитывая отрывки речей Геббельса или главы из книги Германа Вирта «Происхождение человечества», Ельчин убеждал курсантов в превосходном устройстве нового немецкого порядка. Старик заворожен был мистической стороной нацизма, теорией о трех священных матерях, родоначальницах трех рас. Он по-своему толковал рунические знаки. Каждый раз в начале урока рисовал на доске Древо жизни, солнечное колесо с крестом бога Одина.
Отдельной страстью Ельчина были тайные общества — розенкрейцеры, софианцы, тамплиеры. В древних манускриптах пожилой русский полковник искал предсказание гибели СССР и возвышения Германии. Ельчин выпивал. По ночам из офицерского корпуса доносилась отдаленная музыка, пьяные голоса.
Опасаясь доносчиков, мальчики не откровенничали друг с другом, но пятнадцатилетний Алёша чувствовал, что другие курсанты, как и он, ненавидят Гитлера, крики «зиг хайль» и рассуждения о неизбежной победе нацизма. Воронцов мечтал только о том, чтобы скорее получить задание и оказаться у «своих».
Отогнав воспоминание, Алексей поднял взгляд на однорукого майора.
— Если бы я мог чем-то помочь, поверьте, я бы давно это сделал.
Аус встал, одергивая пиджак.
— Всего хорошего, товарищ Воронцов.
Он направился к двери. Алексей окликнул:
— Погодите, Юрий Раймондович. Помните первое мая? Вы тоже были на пикнике. Нина Бутко принесла патефонные иголки. Жестяная коробочка, на ней изображение собаки, которая слушает граммофон… И надпись по-немецки.
Воронцов попросил у майора блокнот и карандаш, довольно точно воспроизвел картинку.
— Ведь эти иглы очень трудно достать.
Аус пожал плечами.
— Могла купить по случаю. В Риге, в Ленинграде.
— Нет, об этом знали бы ее родители. Я помню, Ангелина Лазаревна очень удивилась, увидев целую коробку.
Алексей подписал изображение: «Die Stimme seines Herrn».
— Собака слышит голос своего хозяина.
Майор рассматривал картинку, про себя удивляясь наблюдательности Воронцова. Думал, что рано вычеркивать инженера из списка подозреваемых — черт знает, что в голове у человека, который прошел концлагерь, успел побыть немецким диверсантом, а в конце войны, еще мальчишкой, работал в отделе переводов и шифрования советской контрразведки.
В подразделении «К» сообщили, что после болезни Воронцов сам попросился на незначительную должность куда-нибудь подальше от Москвы. Предложили Хутор № 7, где требовались специалисты разного профиля, которые могли бы совмещать функции тайного надзора над безопасностью Комбината.
Вроде бы всё сходится, да и наверняка каждый сотрудник проходит тщательную проверку. Но ведь никто из его окружения даже не догадывался о прошлом инженера. Значит, навыки маскировки он мог применить и для сокрытия связи с врагом.
— Что ж, спасибо и на том, — Аус убрал блокнот во внутренний карман.
— Это может ничего не значить, — словно преодолевая внутреннее сопротивление, добавил Воронцов, — но, когда я был в гостях у доктора Циммермана, точно такую же коробочку иголок принес комсорг Велиор Ремчуков.
В дверь постучали. В палату вошла Таисия Котёмкина в нарядном платье с красными маками, в лаковых лодочках. Смутилась, увидав майора.
Аус поднялся.
— Проходите, Тася, мне уже пора.
Женщина торопливо оправдывалась:
— А меня из месткома прислали. Вот, продуктовый набор. Говорят — снеси товарищу Воронцову, он всё же твой сосед. Сгущенка тут, бульон куриный, яблоки «белый налив»…
На ее лице, подкрашенном неумело, не в лад с ее природной красотой, блуждала виноватая улыбка.
— Всё это не нужно, зачем, я же вам говорил, — заспорил Воронцов, но Таисия уже обметала платочком пыль, выкладывала банки на тумбочку.
Аус вышел и прикрыл за собой дверь.
Сердце, о котором и думать забыл на время, вдруг напомнило о себе острым уколом. И вот она вернулась — как тихий непрерывный визг пилы, тонкая, нудная боль.
Отказаться от ужина не получилось. Рюмка настойки под ароматный борщ, голубцы со сметаной, крепкий грузинский чай. Жена Арсения Яковлевича, милая и тихая женщина, увела детей.
Гаков звонил главному энергетику с недавно установленного личного телефона, выяснял какие-то производственные вопросы. Аус сел за шахматы с Павлом.
— Что-то не видно твоей подружки. Эта эстонская девочка, как ее имя?..
— Эльзе Сепп. Мать ее не пускает. Сейчас много работы на огородах.
— Ты знаком с ее семьей?
— Только с братьями.
Павел поднял на майора ясный, прямодушный взгляд.
— Почему вы спрашиваете?
