В январе 1942 года Воронцов попал в трудовой лагерь «Тростенец», который фашисты устроили в Белоруссии, на территории колхоза имени Карла Маркса. Здесь юный Алёша на своей шкуре познакомился с новым порядком, который немцы вводили на оккупированных землях.
«Колючка» под электрическим током, охранные вышки с автоматчиками, надписи на русском и немецком: «Вход в лагерь воспрещается, без предупреждения будут стрелять!» В лагерь свозили беспризорных детей и сирот из разных мест, набрался целый барак мальчишек и девочек от семи до четырнадцати лет. Всех направляли на работы.
Молодой военный инженер Отто Штейн руководил постройкой помещений для охраны, гаражей, комендантского дома. Обнаружив, что Воронцов неплохо знает немецкий, он стал поручать ему перевод и составление нарядов. Научил читать чертежи, объяснял начальные принципы теоретической механики и сопромата.
К лету сорок второго в лагере была налажена обширная хозяйственная деятельность. Распахивали и засевали поля, построили лесопилку, слесарные и столярные мастерские, запустили мельницу. Женщины шили обмундирование для немецкой армии. Мужчины помимо сельского хозяйства занимались ремонтом техники, строительством.
Работали тяжело, по двенадцать — четырнадцать часов в день. Жили в дощатых бараках, питались отходами с кухни, на которой готовили продовольствие для охраны и соседней военной части.
Дети тоже шили, подметали, чистили, выносили нечистоты, набивали матрасы опилками, перевозили тачки с продуктами или стройматериалами. Усталый, рассеянный, зазевавшийся слышал окрик надзирателя-капо, получал удар сапогом или резиновой дубинкой. Навербованные из местных жителей, капо держались за свои места, сами побаивались немцев и сострадания к заключенным не проявляли. Непригодных к работе без разговоров ставили в расход.
Думая о том времени, Алексей вспоминал голод, донимающих насекомых, вечное расстройство кишечника, но не помнил, чтобы испытывал страх. Видимо, страх сделался частью естества, как дыхание, и перестал осознаваться. Летом дети работали и ночевали в полях, это было время передышки. Но в ноябре сорок второго советские войска начали массированное наступление и обращение с пленными ужесточилось.
В лагерь начали свозить из окрестностей и расстреливать заложников для устрашения партизан. Отто Штейна отправили на фронт. Детей почти перестали кормить, их запирали в бараке. Начались болезни, слабые умирали.
В первых числах декабря в лагерь прибыла комиссия высоких немецких чинов. Дети висли на окошке барака, отталкивая друг друга, чтобы разглядеть командирский Kübelwagen и гусеничные мотоциклы конвоя. Ненависть к фашистам странным образом смешивалась с восторгом, который мальчишки испытывали перед великолепными машинами.
В этот день не принесли обеда, вместо этого детей согнали в барак с каменным полом, где была устроена помывочная. Женщины-надзирательницы заставили их раздеться донага, одежду бросили в цинковые баки и унесли. Было холодно, они сбились в кучу в углу, младшие тихо скулили.
Вошли два капо. За ними шагал немецкий офицер в фуражке с изогнутой высокой тульей. Линии головного убора чем-то напоминали абрис скрипки. Сапоги нациста были начищены до зеркального блеска. Он пристально, брезгливо смотрел на детей.
По его знаку капо Василь, коренастый, со щербатым ртом, вынул из подсумка круг домашней колбасы. Разломил на две половины.
Чесночный запах вареного мяса имел ошеломляющее действие. Словно одурманенная, толпа детей колыхнулась, загудела. Потянулись вперед худые руки, открылись рты, послышалось невнятное мычание. Капо Гапчик взвел автомат, показывая, что приближаться нельзя. Василь ощерился, открывая небольшой черный провал между остальными крепкими и крупными зубами. Метнул кусок колбасы в толпу.
С животным клекотом, как налетают чайки, дети кинулись в драку за еду. Выхватил добычу Элька Тулунбаев, крепкий и высокий мариец с изрытыми оспой щеками. Элька был добродушный увалень, но тут, видно, озверел от голода. Он запихнул в рот весь кусок и заглотил, не прожевав. От счастья зажмурились раскосые глаза с опущенными книзу уголками.
Гапчик выхватил Тулунбаева из голой толпы.
— Nein, es passt nicht. Das ist asiatisch, — холодно проговорил немецкий офицер.
Не подходит, он азиат. Почему? Кого они выбирают?
Тулунбаева отвели в сторону. Василь метнул второй кусок. На этот раз колбасу поймал белобрысый Мишка Матвеев. Откусил и, к удивлению офицера — Воронцов видел дрогнувшую бровь, — начал отрывать куски и делиться с другими детьми.
— Жрите! Да не хватай, на всех не хватит… Мелким дайте, суки!
Всё это время Алексей оставался стоять в углу. Он не прыгал за колбасой и не участвовал в дележке. «Сын шалавы» знал, что скоро умрет, и думал лишь о том, чтоб не уронить достоинства в глазах палачей. Какого черта это было нужно, он не смог бы ответить. Его воспитывали книги, героические мифы, и чувство вины, и сентиментальная Августа Францевна.
Он встретился глазами с офицером. Услышал, как тот спрашивает о нем Василя. Надзиратель назвал его имя.
— Jüdisch? — уточнил офицер.
