Уранотипия [litres] полностью

Внезапно – хотя о настоящей внезапности тут речи не было, но всё же это вышло неожиданно – над горизонтом сгустилось белое облако, которое сразу же стало шириться и дробиться.

– Не мираж ли это, господа? – скептически спросил Орлов.

– Нет, – медленно произнёс подполковник, – нет, это не мираж.

Перед ними из облаков и ветра строился город.

Подполковник с капитаном только крестились, а художник уже начал жать на какие-то рычаги в своём аппарате.

Внутри треснуло, и Максим Никифорович вдруг завыл от ужаса. Аппарат был испорчен: деревянный ящик был разбит, будто по нему ударили топором, а стеклянные пластинки оказались расколоты.

Топографы не обратили внимания на этот вой и вонзили карандаши в планшеты. Они лихорадочно фиксировали размеры и форму облачной аномалии.

Это был куб, уходящий далеко за пределы горизонта.

Капитан помнил, что он должен быть в двенадцать тысяч стадий с каждой стороны, и по привычке перевёл это в вёрсты. Получалось, как от Петербурга до Парижа.

Город над ними состоял пока из прямоугольных конструкций, но они постоянно двигались, будто уточняя своё положение.

Топографы увидели, что пророчество сбывается буквально: Небесный Иерусалим был отражением Иерусалима земного, только на месте его центра ещё не устоялась погода, и там картина была смазана потоками ветра.

Орлов вспомнил апостольские слова: «…а храма я не видел в нём – Бог и Агнец святыня его», и если так, то храм небесному городу не нужен.

Золото улиц, река, деревья – всё попадало, как на военную карту, капитан по привычке прикинул, выдержит ли мост повозку в пятьсот пудов, и выходило, что выдержит.

За спиной у него со скрежетом елозил карандаш, а подполковник, не отрываясь от небес, налаживал угломер.

Вдруг по Городу пошла рябь, и он вывернулся или, точнее, перевернулся.

Город уже не интересовала земля. Он перестал быть отражением того, что было под ним, и обратился остриями крыш к небу.

Теперь они видели несколько основ у Города. Город стоял на них, как на облачном слоёном пироге. Первая основа была из ясписа, то есть яшмы, вторая – из сапфира, третья – из халцедона, четвёртая – из смарагда-изумруда, пятая – из сардоникса, огненного сердолика, шестая – из простого сердолика, седьмая – из хризолита, восьмая – из вирилла, то есть берилла, девятая – из топаза, десятая – из хризопраза, одиннадцатая – из гиацинта, а двенадцатая была аметистовой.

Всё как им было обещано апостолом, и всё ложилось на карту Города с загадочными пометками «яш.», «1-хрспрз» – и так далее.

– Ничего не упускать! – Подполковник вцепился в свою удачу, как гусары во французский арьергард. С отцом подполковника действительно случилась досадная неприятность на большой войне: его поручик преследовал французского маршала и сорвал у него эполет. Эполет был неважной заменой пленному маршалу.

Ему не хватило десяти секунд.

Но и у его сына тут счёт шёл на секунды, хотя удача была верной.

Два карандаша беспрерывно двигались по бумаге, шевелились губы, заучивая словесное объяснение, которое будет записано позднее.

Капитан по себе знал, что видение, а особенно сновидение почти невозможно записать через несколько минут после пробуждения. Когда он как-то сказал об этом подполковнику, тот посмотрел на него странно, склонив голову, но ничего не сказал. Видимо, у него была похожая история.

Теперь они работали споро.

Сразу – иначе всё растворится как дым.

Видение перед ними поворачивалось и бледнело.

Наконец налетел порыв сильного утреннего ветра, и Город превратился в облака и синеву.

Видение пропало.

Округлость холма была забросана листами, Максим Никифорович плакал, обнимая свой аппарат. Он знал, что поможет товарищам разве что памятью художника. Дело его жизни лежало в его руках, будто мёртвый ребёнок, исполненный линз. Чтобы исправить дело, нужно отставить химию и вернуться к карандашу и кисти.

Запели птицы.

Наверх поднялись слуги с припасами и начали сервировать завтрак.

Старший из них быстро заговорил. Вернее, быстро затрещал, как митральеза, спрашивая о чём-то.

– Что басурман хочет? – поинтересовался Максим Никифорович.

Орлов перевёл медленно и отчётливо: «Он говорит, что хотел узнать, что это делали господа, когда так долго кричали и показывали пальцами в пустое небо».