В начале семидесятых, когда Ахмадулина находилась на гастролях по Прибайкалью, Новокшенов не упустил возможность зазвать очередную залётную знаменитость в Дом культуры «Современник». Публика была наслышана, что Белла, красавица с раскосыми глазами, одна такая, обладающая неповторимой манерой чтения, с гордо приподнятой головкой и выгнутой лебединой шеей. Голос нежно напряжён, в речитативе – проникновенная плавность, замедленность произношения. Ахмадулина – это смелая фантазия, некая велеречивость с неожиданными и не затёртыми рифмами. Её стиль сравнивали с импрессионизмом, характерным направлением живописи, с той кажущейся небрежностью и мятежностью, что завораживает людей. Она явилась зрителям, стройная, элегантная, освещённая яркими юпитерами. Благожелательно осмотрелась, и вот уже приподнята головка к единению с благословенными небесными силами, и раздался чарующий голос: «Идут белые снеги…», затем – глубокомысленное молчание… Зал понимающе затих, ожидая продолжения игры мастера эстрадной сцены. И вновь вскинута головка: «Идут белые снеги…», и – новая пауза, а в зале пронзительная тишина в ожидании чего-то необыкновенного.
Очаровательная головка вскидывалась трижды, посылая залу первую строку евтушенковского стиха, каждый раз без продолжения, пока чтица, невнятно извинившись, не покинула сцену. Ведущий концерта что-то сказал о внезапном недомогании поэтической звезды и объявил следующий номер. Чудодействие закончилось, не начавшись, а в нём Ахмадулина пыталась донести до ангарчан недавно вышедшие из-под пера её первого мужа философские рассуждения о бренности человеческой жизни:
На этой тонкой нити и поскользнулась поэтесса. Вскоре на случившийся казус по комбинату разошлась шутливая пародия местного юмориста, Игоря Витушкина, получившего направление в Ангарск в Старомонетном переулке Москвы. В нем автор оттолкнулся от стихотворения Беллы «Страшнее дружбы в мире нет любви», посвящённого Евгению Евтушенко. Упомянутый Микаэл (Таривердиев) входил в состав гастрольной творческой группы. Директорское присутствие в дружеском застолье Витушкин скромно опустил, а ведь оно сыграло не последнюю роль в той оказии. Опуская начальные четверостишия, приведу последние два, написанные от имени героини:
1977 год. Евгений Евтушенко, оказавшийся в опале у советского руководства, попал в объятья Новокшенова, большого знатока и любителя культуры и искусства. Два неординарных человека, засекреченный директор и запрещённый поэт, прекрасно поладили и повязались крепкой дружбой, сроднившись душевно.
В ДК «Современник» поэт завладел вниманием слушателей, внешне не прилагая к тому усилий. Захватил поэзией, близкой и понятной каждому, мощной энергетикой и мастерством исполнения. Отрывки из поэмы «Станция Зима» слушались с затаённым дыханием. Его голос то неудержимо рвался в космические выси, то затихал, приглашая слушателя вникнуть в сокровенные чувства и мысли поэта, и вновь накалялся до звенящей вибрации. Чтец – тот же актёр. Когда он пропускает рифмованные строки через себя, через пылающую пламенем грудь, тогда извлекаемый из неё стих охватывает притихший в темноте многосотенный зал, настраивает сердца слушателей на поэтический ритм чтения. Таков Евтушенко. Если исполнительское мастерство Ахмадулиной схоже с импрессионизмом, то его творчество ближе к экстравагантности, вызывающей манере декламации. Впрочем, оба великие оригиналы.
